?

Log in

kriukova


Елена Крюкова

ЮРОДСТВО В ПРОСТРАНСТВЕ РУССКОЙ КУЛЬТУРЫ:

СМЫСЛЫ И ОПРАВДАНИЯ

...О, называй меня безумным,

назови, чем хочешь...”

Афанасий Фет

Она сидит на снегу, поджав под себя ноги. Она протягивает руку черпачком. Она смеется, полуголая, на морозе, не просто прося подаяние, а возвещая и пророча при этом. Она...

Или это он? Он, Василий Блаженный или святой Макарий, закутанный в рубище или совсем голяком, хохочущий над войной, гладом и мором, заставляющий мгновенно умереть, а потом воскреснуть незадачливых бабенок, вздумавших поглумиться над его наготою? Он, воздевающий двуперстие, обвязанный с головы до ног веригами и цепями, подносящий к губам тяжелющий чугунный крест, мотающийся на груди на перетершемся вервии?

И что людям, спешащим по своим мирским неотложным делам, в его рокочущем голосе, в его выкриках на снежной площади, в его воздетой, подобно лучу, руке?

Кто он такой?

Все просто - юродивый Христа ради.

Юродивый, юродство... Конец века в России - усиление повального сумасшествия crescendo. Больное общество? А кто и чем нас повально заразил? И почему в конце эпох, на изломе столетий и тысячелетий повышается тон не только эсхатологических настроений, но и личного людского безумия, круговерти чувственной, эмоциональной, - тормоза отпускаются, и дух, прежде запертый в мощную клеть разума и приличий, несется, взметая пыль и поземку, напролом и по бездорожью? Почему столь много нынче в подземках и вагонах, у ларьков на рынках и у входов в почти инопланетные роскошные дворцы нищих странных бабенок, старух, мужиков не в себе, орущих, дергающих крючьями пальцев волосы, дергающихся в подобии пляски св. Витта, одетых в дрань и рвань, с блуждающим горящим взглядом?

Это - юродивые? Или - просто безумные? Почему их не отловят... не отправят на излечение? Зачем они загрязняют и без того неряшливое и сумбурное пространство нашей жизни?

А что такое безумие? Где грань, разделяющая гения и сумасшедшего? Всегда ли сон разума рождает чудовищ, и во сне ли пребывает разум того, кто добровольно взял на себя послушание, на кого наложена Божия епитимья страдания, а ведь его, страдание, надо ОТРАБОТАТЬ, искупая грехи тех, кто искупить их изначально не может?

Великие психологи начала прошлого века - Фромм, Юнг, Фрейд, Леви-Стросс - старались подметить в поведении сумасшедшего параллели с поведением гения, так же непохожим на обывательски-”нормированного” субъекта. Их старания, казалось, увенчивались успехом: и глухой Бетховен, мечущийся по полям с гортанными криками, и Шиллер, клавший, по легенде, для вдохновения, гнилые яблоки в ящик письменного стола, и тем более угрюмый Гойя, без конца рисующий свои странные и страшные “Капричос”, оправдывались и сполна объяснялись умным доктором-ученым: для кого?

Для людей, сидящих в амфитеатре? А если из них, сидящих в амфитеатре, хоть один да взял бы на себя добровольный груз юродства, ЮРОДСТВО ХРИСТА РАДИ, - понял бы его безумный гений или нет? Пошел бы на родство с ним?

А может, это родство человека с человеком существует и вне института юродства? И зачем нужно это обоюдное понимание? Может, у юродства иные смыслы существования?

ЧТО ЮРОДСТВО ТАКОЕ И ЗАЧЕМ ОНО НУЖНО ЧЕЛОВЕЧЕСТВУ, И, В ЧАСТНОСТИ, СЕЙЧАС - МНОГОСТРАДАЛЬНОЙ РУСИ-РОССИИ?

Наше ломаное и хламное время очень любят сравнивать со Смутой. Мол, в Семнадцатом веке было так же... и то же... и похоже... и юродивые так же на снегу сидели...

Наверное, все же гораздо раньше все началось.

Юродивый — свет, юродивый — нежная песня; юродивый Франциск Ассизский, нянчащий птичек на ладони, светлоюродивый — да, да! - Спаситель, улыбающийся жестокости, говорящий: «Подставь левую щеку, коли тебя ударят по правой»...

Не только просветленное юродство, не только пронзительная нежность молитвы и жеста любви. Лейтмотив горячего, как костер, Сумасшедшего, безумного Иакова, вступающего в неравную борьбу с Богом и изнемогающего в этой борьбе, прозвучал еще в Ветхом завете. Там же неистово кричат на площадях — своему народу — великие пророки, воздевая к небесам руки, и иной народ поворачивается спиной к ним, с площади прочь идет, этих космических криков, этого владения временами — не понимая.

Рядом с этой мелодией юродства, то тончайше-нежной, то мощно-великой, сгустком Dies Irae пробилась тьма: мрачная тема дьявола. Мефистофель дорос до черта Достоевского; черт Достоевского - до черта Томаса Манна; черт из “Доктора Фаустуса” - до булгаковского Воланда; а булгаковский Воланд кажется детсадовским мальчонкой в сравнении с разгулом мегауничтожений двадцатого века: дьявол торжествовал в Хиросиме, на горах черепов эпохи Пол Пота, над черным пеплом концлагерных печей.

Ах, Смута, Смута, далекий русский век Семнадцатый! Юродивый сидит на снегу перед храмом, на обочине проезжей санной дороги, воздымает персты, благословляя спешащий народ, гомонящий простой люд, - и он благословляет - один — всех: и тех, кому до него дела нет, и тех, кто в него плюет, и тех, кто печалуется о нем; а сядет около мясной лавки либо калашного ряда - глядишь, и плохую булку от сердца убогенькому бросят, непропеченную, блин комом, - ешь да за нас, грешных, молись.

Ведь сказано Христу было Иоанном Предтечей: «Се Агнец, вземляй грехи мира!»

Вот и юродивый идет путем Бога своего. Он не просто сидит при дороге в лохмотьях да в веригах - он ВЫБРАЛ ПУТЬ.

Он уже идет по Пути - старательно и радостно отмаливает грехи другого человека, ближнего своего, а ближний-то об этом и не подозревает. Спасает его, ближнего, от дьявола. А дьявол для жителя эпохи Смуты - да и для тех, кто жил ранее - или живет позже - всегда не вовне, а рядом, и, более того, внутри. «Отрицаешься ли сатаны и всех деяний его?» И крещаемый, во храме, окунаемый в купель, должен обернуться и плюнуть. Плюнуть прямо в лицо сатане, в сердце ему. Отыди!

Вот и юродивый есть такая маленькая, убогая, грязная, неказистая живая церковка для каждого грешника: ты туда не войдешь, слишком мала она да смрадна и чадна, - а служба там идет постоянно, все время горят, не гаснут свечи. Прохожие их не видят. А вечно идет незримая служба любви.

Юродивый любит свое страдание, поскольку оно похоже на страдание возлюбленного Господа нашего Христа; он каждый день поднимает и волочит на гору, на Голгофу дня свой крест, он ежедневно принимает бичевания, терпит хулу и поношения - и рад этому, ПОВТОРЯЯ НЕПОВТОРИМЫЙ СПАСИТЕЛЯ ПОДВИГ. Тебе не только копеечку кидают, но в тебя же и плюют! А ты под личиной безобразия и умалишения скрываешь великую любовь, как под измызганной, но драгоценной плащаницей — любимое, оплаканное тело.

Но! Юродивый Христа ради был бы невероятным эгоистом, если б любил только СВОЕ страдание. Собственное страдание для него — чистое зеркало страдания другого, ближнего, которого по Завету надлежит любить воистину как самого себя.

А тот, другой, идет мимо - да недосуг ему! и было бы кому кланяться, а то – нищему юроду! - мимо живой церквушки с вечно горящими огнями - сквозь все морозы и дожди – живых глаз. Глаза слезятся от ветра; юродивый, со слезами на скулах, смеется над войной, гладом и мором, ибо знает, что они преходящи, просвистят и следа не оставят. А любовь вечна; она-то останется. Вечна, как горячий хлеб, поцелуй, смех.

Смеется не обидно - смеется вольно, радостно. Это свобода смеха. Равно же как и свобода плача, если над чужим горем - человека ли, княжества, государства - юродивый внезапно и принародно восплачет. Так свободно, с высокой горы радости, может позволить себе смеяться и плакать тот, кто вобрал духом все счастья и все печали всех; для кого толпа - семья, а Бог - родная кровь.

Это и есть предвечная любовь - в понимании юродивого ради Христа; любовь, смыслы которой утрачены. Взамен которой, НЕ ЗАВИСЯЩЕЙ ОТ ВНЕШНИХ ПРИЧИН И СЛЕДСТВИЙ, КРОМЕ ОДНОЙ - ПРИЧИНЫ ЖИТЬ, ЛЮБЯ, вместо обретения радостной свободы, появляются истерия, ипохондрия, стресс, депрессия, психоз, суицид и прочие симптомы душевного распада - иными словами, настоящее сумасшествие. Не то Высокое Сумасшествие Добровольной Любви, звучащее оправдательной нотой всего человеческого бытия на земле, а та патология, что просит срочной лечобы и умелого лекаря, - да никакие снадобья, никакие ножи хирургов здесь не помогут, кроме одного: звездного ножа, звездного Меча, что сжимает в руке карающий и любящий Ангел Апокалипсиса.

Юродивый - не Ангел мщения, не общественный доктор, хотя и несет в себе (не явно: тайно, ведь он тайнозритель) их прямые признаки. Он - живое оправдание мира, лишь ПРИТВОРЯЮЩЕГОСЯ нормальным, хорошим, пристойным, приличным. Он - камень яркого смысла в оправе серой дождливой повседневной бессмыслицы. На глупо-умный и заштампованный цивилизацией онтологический вопрос: в чем смысл жизни? - юродивый ответил молча, всем собой: в отражении страдания каждого - как в зеркале - в одном моем страдании, угодном Богу. Так я искупаю грехи. Так я соединяю времена.

Мне скажут: так было - во времена Смуты? А сейчас? Сумасшедшенькие у хлебных ларьков, у входов в кинотеатры, в подземках, в переходах метро, в толкотне вокзалов, где так прекрасно и благостно согреться, особенно зимой, в лютые холода, - их нынче считают юродивыми - по некоей исторической инерции, прежде всего, по похожести: ТЕ тоже сидели вот так же, тянули руку - так же... Нищий, голодный, просящий - значит, уже сумасшедший: на хлеб себе заработать не может? С головой что-нибудь не так? Проныры - живут, а этот - простодыра?

Тот, прежний юродивый, избирал свой Путь, любил косноязычной, смешной с виду и на слух, полудетской, простонародной молитвой каждого человека: недостаток любви в традиционно-неизменно жестоком мире компенсировался сумасшедшей любовью на виду, на миру. Старинный юродивый молился за всех - на виду у всех, и, значит, сакрал, тайна и тишина молитвы беспощадно и весело вытаскивались наружу, мотались на ветру, как свадебные простыни или скоморошьи ленты. Тогда, обвязанный цепями, увешанный крестами, в синяках и сукрови, со ступнями, порезанными о закраины льда, он хорошо понимал и знал, к чему, зачем он носит вериги. Он подносил к губам на морозе неподъемный крест, мотавшийся на ребрастой груди, обворачивал себя чугунными цепями, радуясь этим нехитрым символам преодоленного и возлюбленного страдания, и губы кровавились, когда он целовал обнимавшее его железо.

Юродивый носил вериги для того, чтобы все видели, как тяжело, страдально несение БОЛЬШОЙ ЛЮБВИ. Как не все способны на это несение, поднятие. Ни грана гордыни тут не было. Это была простая констатация факта: видишь - гляди. По Иоанну Богослову: иди и смотри.

И ни грана дидактики тут не было тоже. Яркая зрелищность, демонстрационность оригинальной, ни на кого и ни на что не похожей фигуры юродивого на Руси являлась формой, полностью эквивалентной его внутренней сути. Он БЫЛ, бытовал, и он сам, своим существованием, образовывал уникальное пространство (образовывал: одновременно и порождал, и просвещал).

Просветительская миссия юродивого! Не слишком ли сильно сказано? Но ведь и копеечки, и плевки - не единственные отдарки ему от (по-своему) сумасшедшей и (по-своему) благодарной пестрой толпы. Люди в России воспринимали, отдаляясь, уходя с площади, унося в памяти последние его слова и выкрики, нищего юродивого как ПРОРОКА, как провещателя, что предсказывает и нового царя, и смертоносную звезду в небесах, и Последние Дни, и рождение детей, на чьей коже просмотрятся тайные знаки, и - заодно - угадывает, знает личную судьбу каждого, кто осмелится спросить его о ней, узнать...

Поэтому почитание юродивого неведомым образом уживалось в русской душе с поношением и снисхождением, направленными в его адрес: пророческая сила крепко чувствовалась в нем, когда он вставал над сугробом и кричал в толпу непонятные, дикие тексты, - на деле разгадать их крайне просто. Вся символика высказываний юродивого предельно проста, основана на мировых архетипах: жизнь - смерть, любовь - ненависть, зло - добро, грех - искупленье, грешное - святое, война - мир (и иже с ними). Пророческая нота взята изначально и смело, без напряжения горла и сердца.

А народ был отнюдь не глухой, чтобы ее совсем не услышать. Более того: именно эта постоянно, Grundton'ом, звучащая нота и будоражила души живые, не давала им уснуть, погрязнуть в спячке, в еде-питье, в забвении, в мертвости и тоске. Напоминала о том, КТО МЫ ТАКИЕ ЕСТЬ НА САМОМ ДЕЛЕ.

Пророки - и юродивые. Страшно близко. Быть может - одно.

Юродивый - русская трансформация ветхозаветных Иеремии, Иезекииля, Даниила, Исайи? А как же тогда быть с теми жалкими, скрюченными в грязи сумасшедшими, бормочущими не откровения - невнятицу и околесицу? Там, в этих сбивчивых косноязычных текстах, какой смысл просвечивается и пылает? И разве возможно сравнивать мощь Исайи или Амоса с бедным, совсем не Шекспировым и не библейским словарем уличного помешанного? Спасает ли его не чугунный — оловянный крест на груди? Или на Руси, хоть и гогочут и тычут пальцем в юродивого, а все же поклоняются ему тайком и незаметно обожествляют его, как некогда - язычники - идола, ибо темнота и заумь его речей предполагают тайномыслие и силу неразгаданной и волшебной загадки?

Юродивый - некий тайный "лакмус" энергетики либо астении общества. Он присутствует в обществе всегда, но отчего-то на площадях - "на стогнах града" - его видно чаще и ярче и слышно громче тогда, когда на страну, на культуру, на эпоху обрушиваются всякого рода катаклизмы.

Излом времен! Это любимое пространство юродивого - здесь он как рыба в воде. И дело не в том, священен он для обывателя или презираем. ОН ЕСТЬ - и все тут. А зачем он есть? А чтобы воскликнуть: вот оно! То, что вы не видите, не слышите! А времена наступили, пришли! И над временами - поверх - то, что и есть ГЛАВНОЕ для вас! А вы только себе под ноги да в карман глядите!

На беду, охватившую этнос, юродивый реагирует мгновенно и сильно. Если Григорий Распутин был вместе и святым и дьяволом, и распутником и врачевателем, и диким зверем и просветленным паломником, - значит, он был несомненным юродивым. Юродство Серафима Саровского или Нила Сорского – абсолютно другого порядка, но происхождения того же. Пророк на Руси, так же, как и в пространстве семитской, вольнопустынной Библии, сильно, разительно отличается от простого человека: уклад жизни юродивого странен, его внешность часто уродлива, его выкрики непонятны и страшны, - но то, что он вещает ВАЖНОЕ, что он несет БЛАГО, а не ЗЛО, - понятно и грамотному и неграмотному.

Увеличивается количество больных среди здоровых, но возрастает и количество юродивых среди одаренных.

Как, юродивый, кроме пророка, еще и...

Да, да, именно так. Юродивый - ХУДОЖНИК, у которого цель оправдывает средства настолько, что сам он, весь, до капли крови, до последней жилы, состоит из этой цели, и даже арсенал средств ему абсолютно не нужен: ОН САМ ЕСТЬ ВЕЛИКОЕ ХУДОЖЕСТВЕННОЕ СРЕДСТВО БОГА, посредством которого Бог, как худой и грязной кистью, тем не менее кладущей яркие и рельефные мазки, пишет мир и достигает своей единственной цели - пробиться в сердца: "Я есмь Путь и Истина и Жизнь."

Цель жизни художника - сама его жизнь: оставить яркий золотой, самосветящийся след во тьме, во мраке мира (мрак до рожденья и после ухода - беззвездный, пустой, НЕЗНАЕМЫЙ нами). Такой странный, ни с чем не сравнимый, издалека видный, как комета в небе или молния в тучах, ЮРОДСКИЙ след. То, что делает художник, он делает вразрез с обществом; общество его гонит, не принимает, давит, шпыняет, хохочет над ним - он упорно делает свое, то, к чему призван, идет по своему пути, не сворачивая. Он исполняет миссию, и миссия не приносит ему никаких ощутимых дивидендов, кроме дивиденда радости: Я СВОИМ ТВОРЕНЬЕМ МОЛЮСЬ ЗА ВСЕХ И ОПРАВДЫВАЮ ВСЕХ, КТО НЕ МОЖЕТ ТВОРИТЬ - ПЕРЕД БОГОМ.

"Священническая" миссия художника скрыта от догадок (наверное, даже самих священников) и тем более от невооруженного глаза простого человека. Для него самого она не значит ничего - он ее просто не осознает. Кто начинает осознавать, как, например, Гоголь в последнее время своей жизни, - уходит в мир иной быстро, странно, тайно и страшно: тоже по-юродски. Последнее слово Гоголя: "Лестницу!.." - не было ли намеком на восхождение, на восстание из гроба - сиречь, на ВОСКРЕСЕНИЕ собственное, на повторение миссии Господа? И он, Гоголь, взят был из дольнего мира ТУДА не за святотатство - не наказан, а вознагражден юродским и странным прощанием он был, хотя чаши весов пораженья и победы в Юродивом Пространстве космично уравновешены и нашим бедным земным рацио неразличимы. И он, Гоголь, по легенде из гроба пытался выйти, в домовине перевернулся. Да и находился ли он по эксгумации во гробе - еще вопрос, как бы ни была жутка и мистична сама его постановка.

Художник — мистика, легенда. Художник — юродивый преобразователь быта в бытие.

Художник, как и юродивый, - живое напоминание миру и клиру о горней силе.

Он не лицедей, он не исказитель и не нарушитель: он вестник очищенной от наслоений правил, этикетов и comme-il-faut живой истины, а она, как и Дух, ее проявление, реет, где хочет.

Вспомним знаменитого "Степного волка" Гессе: "ТОЛЬКО ДЛЯ СУМАСШЕДШИХ" - гласила вывеска, приглашая войти, и мы со страхом, с замиранием сердца, с холодком под ложечкой - нагнувшись, перекрестившись, вместе с автором - входили. Куда?

Разговор с дьяволом "тет-на-тет", так же, как и разговор с Богом, есть прямая прерогатива юродства - поступка из ряда вон, немыслимого в бытовом пространстве вообще. Обратим внимание на то, что в эпоху первохристианства учащались встречи с Богом - в позднейшие эпохи, особенно в последние двести-сто лет, участились свиданья с дьяволом. Художник, как мембрана, юродиво-доверительно среагировал на тенденцию. Души и умы вверглись в страх и пребывали в нем, как в собственном доме, и это был не Божий страх, осветленный с самого начала, а темный и давящий - прямое отражение метаний и сгущений богатого мрачностями времени.

И все же! Доверительно входя в гости к высшим Силам, переступая надмирные пороги, художник-автор сам "впадал в грех" юродства, сам - и огульно - сразу записывал себя в изгои, в изгнанники, в поэты - в когорту тех, "кто жаждал быть, но стать никем не смог" (Макс Волошин, венок сонетов «Corona astralis»). НИКЕМ - с точки зрения опять же comme-il-faut. Шаляпин рассказывает об одной ночной поездке: после репетиции остановил извозчика, едет, трясется. Разговор затеялся сам собой. "А ты, Шаляпин, что делаешь?" - "Да вот, брат, пою". - "Эка! Да ведь и я тоже пою. Особливо на свадьбах, на гулянках люблю петь. А делаешь, делаешь-то ты что в жизни?" И извозчик успокоился только тогда, когда Федор Иванович сказал ему, что он держит хлебную лавку: «Ну, вот это я понимаю – дело!»

То, что делает юродивый в жизни, теряет всякий смысл, если глядеть на его действия из окна кухни или из ворот рынка, и НАПОЛНЯЕТ ВСЮ ЖИЗНЬ ВОКРУГ СМЫСЛОМ, ежели обозреть совокупность его действий, скажем, с горы Синай или горы Фавор.

Есть у Господа загадка - нам ее не разгадать:

Отчего одной заплаткой нам назначено мерцать

На рубахе злого мира, в клочья порванной стократ,

Где одни святые дыры бьются, плачут и горят?!

Юродивые воткнуты в мир, как угли в булку. Булка хороша, и вкусна и сладка единственная жизнь, и охота в ней уюта, вкусноты, довольства, комфорта и консорта. Да бац - уголек на зуб попался. Тьфу! - плюнул, да вместе с зубом. А в дыру от зуба ворвался ветер, вихрь, лютый холод, открытый Космос. И ты задрал голову в отчаянии и едва ли не впервые увидел, что над головой - тоже открытый Космос, и под ногами - он же, и вокруг. И страх охватил тебя, и понял ты, что подобен Богу и тоже, как и Он, от века летишь в пустом пространстве. И не за что держаться. И вокруг тебя, рядом, такие же летящие, отчаянно кричащие тела. Вопящие души. Прижаться! Найти родное! Обрести! Да, находишь свое. И хватаешь. И не отпускаешь больше никогда. Никогда - пока летишь. А пропасть бессознания, небытия - вот она.

И ты понимаешь в последний миг, что все правильно, что тебе и надо жить тут, вот так - лететь, гибнуть, видеть яркие звезды, прижимать к груди любимое тело, пить любимые губы, как вино Причастия. Ты причастился юродства, а это значит - свободы. Ты теперь в свободе - дока. Ты в ней царь и сам с усам. Да беда: времени на царствование тебе отпущено очень мало. До обиды!

Но, пока летишь ты, обрываясь в пустоту, как брошенный жестокой рукой камень (а сколько таких КАМНЕЙ было кинуто в юродивых! им в спины! положено в их ПРОТЯНУТЫЕ руки!), ты понимаешь единственное счастье свое и дело свое - долететь за нелетящих, разбиться за твердолобых и медных, увидеть - за слепых, выкричать - за немых.

Умереть - за бессмертных.

Наступающий век - быть может, век осознания Россией СВОЕГО СОБСТВЕННОГО ЮРОДСТВА. То, что выкаблучивает Россия-мать на протяжении своей истории и особенно последнего векового поворота времен, смело расценимо как юродство чистой воды. Куда она сейчас махнет? Что невнятное миру проорет?!

Невнятно это только ему, миру, разговаривающему на иностранных языках свободно, а вот нашего, родного, снежного, рваного, дымного, хвойного, слепленного, как снежок, из ледяной грязи и сукрови и птичьих перьев и стреляных гильз, ему - отчего-то - отчего бы это? - не понять.

Зато понимаем - мы. И лепечем на нем - мы. И отвечаем на этом языке сами себе - мы. И переводим на этот язык и перетолмачиваем с этого языка - на все остальные - чтоб хоть толику восчувствовали, ан нет, ЭТО - непереводимо! - мы. Миссия юродства России не такая уж и непонятная и непонятая - миф о "загадочной славянской душе" еще долго будет будоражить заевшуюся, заспавшуюся в сервисах Европу и новопланетный Новый Свет, заставляя простых людей Запада смутно мечтать о красавицах с косами до пят, плясках медведей на улицах и восстановлении монархии и коронации нового Царя. В этот знаковый пейзаж с руками и ногами вписывается юродивый - персонаж для России узнаваемый и ею востребованный, да не антуражно, а насущно.

Почему? До сих пор?! После всех адских юродств Октября, полувекового террора, научно обозванного "тоталитарной системой", после очистительного и жестокого юродства всех войн и возведений бытия из небытия, из руин, после издевательств над теми, кто - вполне юродски - в юродскую же картину никак не вписывался?

Ответ на сакраментальный вопрос даст будущее. Возможно, близкое. Не будем обольщаться по поводу осмысления Россией собственной великой и высокой роли, кою она либо забыла исполнить на мировой исторической сцене, либо не выучила - плохо затвердила - текст. Одно, только одно Слово и присутствует в этом суперкратком, но чересчур трудном для прочтения вслух, прилюдно, тексте:

ЛЮБОВЬ.

Да, как ни странно, но так. Любовь - и все. И больше ничего. Сейчас - и больше никогда. В безлюбном мире. В вакууме подлости и странного, сумасшедшего Всеобмана. И наступает тишина. И каждый думает... или чувствует.

Кто ныне, в изломанном донельзя юродском мире, является НОСИТЕЛЕМ ЛЮБВИ?!

Кто ДАРИТ ее, кто ПРИЗЫВАЕТ ее, кто - хотя бы - НЕ БОИТСЯ ее?!

Если задаешь себе вот такие вопросы - поистине, все вокруг сошли с ума.

Этот "кто-то" - сокрыт от взоров. Нет, он сейчас не на площади. Не на вокзальном перроне. Не на заметеленных улицах.

Он, юродивый, чистый и честный и наивный и исцеляющий и беззащитный, упрятан гораздо глубже, дальше.

Он - в каждом из нас, кто еще способен мыслить и выбирать; его следы - перед нашими ногами на снегу.

Страшно ступить вослед?! След в след...

В мире нью-рынка, нью-наживы, нью-бьютифул-формации...

А он все идет и идет себе впереди, выкрикивает слова - не разобрать, машет руками, просит подаяния.

И она сидит, все сидит, протянув руку черпачком, на палящем солнце или под площадной аляповато разряженной черной елкой, и улыбается, поджав под себя босые ноги, и в волосах ее путается серебро снега, и ее воздетая над толпой рука освещает толпе - нам - Путь, по которому трудно и тяжело идти, который мы преступно и легкомысленно забыли, который нам еще предстоит восстановить - по знакам, по огням, по иероглифам впечатанных в память следов.

«Блажени кротцыи, яко тии наследят землю».

 
 
kriukova

Опубликовала в своей "Мастерской Крюковой" великолепную статью Романа Багдасарова о моей "Юродивой" - здесь название романа совпадает с прозваньем его героини.
http://pishu-knigi.livejournal.com/5869.html
Статья эта стала предисловием к переизданию романа в конце прошлого года. Я была так рада этой статье и рада Роману Багдасарову, не сказать - счастлива, потому что Роман смело заглянул, как в губочайшую байкальскую водяную толщу, туда, куда многие читавшие эту книгу просто-таки боялись заглядывать.
Этот человек, в смысле Юродивая моя, ее звать Ксения, по-настоящему не отпускает меня.
Ее заметили, ее приметили, и сейчас хотят, чтобы она ожила. Обрела другую жизнь, и теперь я над этим тружусь.
Тружусь как могу. Ее новое рождение не от меня зависит, а от Бога, судьбы, от предначертанной дороги.
Это не значит, что я стала фаталисткой. Это было бы слишком мрачно.
Но оживание книжного героя в пространстве другого искусства - временнОго - для меня это не просто интерес, грядущее событие или что-то такое экзотическое.
Это, как бы точнее обозначить... это такое расширение бытия. Ну, человек жил-жил в пещере, и вот вышел на свет, в широкий мир - родился.
К любым поворотам судьбы стараюсь относиться благоговейно и нежно.
Если Ксения оживет, если ее СЫГРАЮТ, - я буду там, внутри сценической сферы или фильмового саспенса, вместе с ней.
И пусть все идет как идет, как говорил Иван Антонович Ефремов, "пусть дорога сама о себе заботится".
А пока - ей слово, Ксении. Она и так уже вне меня давно живет. Сама по себе; она-то гораздо смелее, чем я, она храбрая и безоглядная, и как она вся хороша!
И у нее, как у нас у всех, было - детство.

Однажды зимой Ксения возвращалась домой с моря. Берег саваном укрыл снег, но вода еще не замерзла. Вечерело быстро. Матери не было дома. Как всегда, в жалостливой каморке жили они. Мать на работе таскала рыбу в мешках, на загорбке, надрывая поясницу, из чана в чан. Ксения шла медленно, пропечатывая горячими валенками узкие следы в свежевыпавшем снегу. Ночь обнимала их срубовой, чернобревенный барак. Взошла Луна и оглядела мутным бельмастым глазом свои владения. Заиндевелая, гладкая завалинка блестела в лунном свете. Горб сарая тенью ложился на капающие медовым светом окна. Ксения остановилась: на завалинке сидели два человека.

Один держал в руках - голых, без варежек!.. - длинную кривую деревянную рамку, на которой были натянуты, сверху вниз, посверкивавшие под Луной струны. Другой был страшный старик, укутанный по горло в темно-вишневый бархат. Он был страшно и прекрасно одет. На бледно-розовый тюрбан, навьюченный на бородатую голову, плавно садился снег. На верхушке тюрбана торчала корона. На шее старика висела связка мутно-перламутровых камушков, похожих на рисовые зерна. Он крепко прижимал кулак к одному глазу, а из другого текли слезы и затекали в открытый рот с гнилыми, редкими зубами. Тот, у кого в руках была рамка со струнами, слегка пощипывал струны пальцами и тихо пел песню. Изо рта у него шел пар. Это был парнишка, пацаненок; снег таял на его курчавых длинных волосах, залетал в поющий рот. Музыка лилась такая, что Ксения ахнула, втянув в себя морозец, и с размаху села в сугроб.

Мальчонка уставал, замолкал. Старик в тюрбане махал ему рукой, кивал: продолжай! Мальчик набирал в грудь воздуху, старался, мелодия лилась - струей молока в белую кадушку зимы. А старик все плакал, утирая нос и глаза скомканной в кулаке пунцовой тканью. До Ксении долетел его шепот:

- Пой, пастушонок!.. Иначе - мне смерть...

Ксения выкарабкалась из сугроба и, смешно взмахнув руками, подбежала к завалинке. Она всего лишь хотела потрогать розовый тюрбан и рамку со струнами.

Она протянула пальцы к арфе, и ее руки прошли сквозь блестящие воловьи жилы, сквозь пустоту.

Ей показалось, что она споткнулась. Она упала животом на завалинку, больно стукнулась лбом о дерево. Очнулась она в своей кровати. Мать растирала водкой ее замерзшие руки и ноги, причитала: "Ой, горюшко мое!.. Ой, слезыньки мои!.."

Все тело кололо иглами. Ксения приподнялась на локтях и сказала радостно:

- Мама, это музыканты!.. Рядом с нами музыканты живут. Я их на завалинке видела! Давай их к себе пригласим на пирог!

"Пирог", - сморщилась мать и заплакала. От ее рук, волос и кофточки сильно пахло рыбой. В барак доносился гул свободного моря. Простуженная Ксения прометалась в жару три дня и три ночи. А на четвертый день к ним в камору пришел сосед по бараку, гнилозубый старик Федя, бывший Царский кучер. Он принес хрипло кашляющей Ксении банку варенья из жимолости и толстую книжку в тисненом переплете с обгорелыми краями. "Я Царя возил, когда мне было шестнадцать лет, - сказал Федя грустно. - Меня за это - ой как наказали!.. Ешь вареньице, дочка, ешь. Эту ягоду и медведи любят. А книжка - тебе, штоб не скучала без мамки-то. В школу-то не бегаешь?.. Нет?.. Ну и верно оно, што зря глаза проглядывать. Эта книжка, она много лучше всех школ. А если какую букву не разберешь, я тебе - подскажу..."

Ксения, ослабив повязку на горле, с наслаждением залезала ложкой в банку, подцепляла темно-синие, горько-сладкие длинные ягоды, листала страницы в потеках и узорах застывшего воска. Гладила масляные пятна, вытаскивала змейку закладки. Эта книжка была Библия на церковнославянском языке. Федя смолчал, откуда она ему досталась, но Ксения все и без слов поняла: от убитого Царя. Царь со всею Семьей был намалеван на стене в поселковой деревянной церкви. Может быть, это он сидел на завалинке в тюрбане и плакал от Райской музыки?

Ксения долго, щурясь, при свете ночника разбирала славянскую вязь, сон победил ее, она уснула, читая, и книга выпала у нее из рук.

А потом выпало и детство.

 
 
kriukova

Продолжаю показывать небольшие отрывки из книги "Евразия". Книга, уже говорила здесь, в ЖЖ, в сообществе "Pishu_knigi", многонаселенная, это роман о нашем сегодня, но героев здесь всего четыре. Этот фрагмент - из жизни Ефима, из его рассказа.


МОТЕЛЬ

Это придорожное кафе я бы тоже нипочем не запомнил, если бы не одна, связанная с этой вшивой забегаловкой история. Я выпил немного в компании друзей - я держал этих парней за друзей, и они меня за своего друга, должно быть, тоже, - но я прекрасно понимал: дружба - такой же обман, как и все остальное, а я им был нужен, потому что они хотели заграбастать меня в свой круг. Завербовать, одним словом. Их круг назывался - партия, так я начал играть в политику. Политика, ведь это тоже обман, зато тех, кто в нее играет, уважают и боятся. А те, кто пролезает на самый верх политики, уже могут распоряжаться деньгами, большими деньгами. Большие деньги меня не прельщали. Меня манили идеи. Идея этой партии звучала так: грабь награбленное! Мы хотели обчистить всех богатых и раздать их деньги всем бедным. Нам казалось это очень благородным. Мы чувствовали себя спасителями страны. Мы пили дрянь и закусывали дерьмом, но мы воображали, что пьем арманьяк и закусываем осетриной.

Тогда я выпил с ребятишками, они были такие смешные, мои ребятишки. Один из них был слишком тощий, такой тощий, что его можно было перешибить соплей; другой такой толстый, что становилось страшно: как же он ходит, а если сядет, сломается ли под ним диван? Был и еще один, мы звали его Гауляйтер. Он и был у нас гауляйтер. Звания в нашей партии мы давали, как в вермахте. Это было стильно и романтично. Набивали на плечах, спинах, лопатках и задах кельтские кресты и фашистские свастики. Стукали стаканами о стаканы, вопили радостно: "Россия для русских!" - и себе не верили. Мы звали себя русскими нацистами, но, может быть, мы уже были кем-то другими, не знаю. Гауляйтер был серый как мышь и абсолютно незаметный. Как асфальт, хоть ходи по нему. Мы пили сначала пиво, потом водку, ведь известно: пиво без водки - деньги на ветер. Я вынул деньги из отца, Тонкий настрелял у корешей, Толстый не знаю где взял, может, украл, а может, заработал - он иной раз помогал разгружать овощи или подметал идиотской, как гигантский осьминог, шваброй ближний SPAR, - и купили самого дешевого пива и самой дешевой водки. Желудки и печень мы себе портили, конечно, по полной программе, но нам было наплевать; нам уже на многое было тогда плевать, мы все слишком рано стали всё презирать и надо всем потешаться. В мире не было ничего серьезного, того, что заслуживало бы подлинного внимания. Может быть, только война.

А вокруг нас, как назло, стоял мир, и мы ненавидели его, как ненавидят стоячую воду.

Нас называли дураками, идиотами, сволочами, тунеядцами, бездельниками, дрянями, гадами, хитрецами, охламонами, лодырями, остолопами, ворами, наглецами и прочими счастливыми и изящными прозвищами, которых так много в любом языке мира, не только в русском, а еще нас называли потерянным поколением, и это роковое двусловье нравилось нам больше всего: оно всего точнее отражало наше состояние, и мы были готовы себя совсем, окончательно потерять.

Так я о другом. Об этой кафешке на обочине гудящего серого шоссе, знаете, такой приземистый одноэтажный домишко на краю большой дороги, мимо мчатся фуры, дальнобойщики иногда тормозят, рядом маленький мотельчик, он же бордельчик - придорожным проституткам влом стоять в бензинной вони, они предпочитают прятаться в тепле под крышей. И кусать скользкий банан голодными веселыми зубами. Мы выпили, не сказать чтобы напились, но хорошо накачались и развеселились; потом Толстый оторвался от нас и, кажется, побрел домой, к маме, Тонкий куда-то делся, шатнулся вбок и ввалился в открытую дверь, а что было за дверью, разве я помню; меня под локоть держал Гауляйтер, и у него на кошачьей роже было ясно написано: а не продолжить ли нам? Он был постарше, и из него хмель выветривался быстрее.

Читать дальше...Свернуть )

 
 
kriukova


СОГЛЯДАТАЙ. 3-й фрагмент


И я, жалкий газетный писака, в дешевом, а бывает так, что и в дорогом ресторане, и даже не в России, у себя дома, а в другой, странной, экзотической, пряной и самоцветной стране, сгорбившись над уставленным изящными и тонко пахнущими яствами столом, над грациозными вилочками и фарфоровыми соусницами, воображаю, мню себя великим, знаменитым писателем, и гипнотически шепчу себе: да, я знаменит! да, я знаменит! да, мне дорого платят за мои тексты! да, я имею возможность обедать в лучших ресторанах мира! да, я счастлив и славен! да, мое имя гремит на каждом углу, моя рожа глядит с каждого придорожного баннера! да, вот сейчас, именно сейчас, за этим красиво сервированным столом, за этим антрекотом с трюфелями и за бокалом шампанского "Дом Периньон" я задумаю, я придумаю мою единственную, первую и последнюю книгу! но зато такую книгу, в которой будет вся жизнь и правда! вся ложь и боль! вся кровь и любовь! вся... Тут я растерянно беру в правую руку изящный нож, а в левую трехзубую вилку, и начинаю смущенно отрезать от антрекота кусок, а мясо жесткое, страшно, немыслимо жесткое, мясо не режется, тупой нож бесполезно, бессмысленно вонзается в хрящи и жилы, и наконец этот плохо зажаренный жесткий лапоть выскальзывает у меня из-под ножа и летит прочь, летит от меня, над столами и посудой, над головами жующих и пьющих, и шмякается об стену, и падает на паркет, а по обоям сползают жир и подливка. Все, знаменитый писатель удачно пообедал в вашем шикарном ресторане, сколько я должен за испорченные обои? Сколько я должен за обед? За жизнь?

Да, заказчик мне платит деньги; это в порядке вещей; и я благодарен ему, и я на них живу; а кто мне заплатит за эти мои четыре истории, что я, неведомо зачем, вознамерился записать на досуге? Мало написать книгу, ее еще надо разрекламировать; и это тоже стоит немаленьких денег. У меня их нет. И не будет. А издать ее никто не издаст. Люди любят другое. Люди любят, чтобы любовь и вкусная еда, чтобы дорогая норковая шуба и лимузин, или роллс-ройс, или мерседес. Женщины любят слезливые песенки и перламутровую помаду, мужчины - бандитские фильмы и блесны для рыбалки. И в книжках чтобы было про это: про помаду, про рыбалку, про любовь. Ну, по крайней мере, про яркий карнавал в Рио-де-Жанейро. Голые груди, павлиньи хвосты! Дудки, скрипки, саксофоны! Веселья люди хотят. Даже перед всемирной войной - хотят веселья. И готовы за него дорого платить.

А я, дурак, чуть не плача, все записываю и записываю ужас жизни с ее хриплого голоса, с шума и шороха ее неудержимого потока, с голосов переходящих ее вброд людей, они говорят, бормочут, рыдают и кричат, а я с голоса пишу, эти признания и клятвы, проклятия и манифесты, эти голоса живых людей, пока еще живых.

И они пока еще могут говорить; им пока не отрезали языки и рты не засыпали землей; и я пока еще могу писать, то сидя, скрючившись на табурете, у их коек в походных госпиталях, то попивая с ними крепкий кофе на террасе, обвитой виноградом, то глотая вместе с ними спирт из грязной фляги, то в одиночестве, в душной моей спальне, тайком, чуть слышно включая диктофон и горбясь над дубовым старинным столом, и плача, как давно, с детства, не плакал, лицо напрочь залито слезами, мокро, стыдно, горько, а хорошо, да ведь никому и не расскажешь про это, а надо ли?

Читать дальше...Свернуть )

 
 
kriukova


СОГЛЯДАТАЙ. 2-й фрагмент




Я, поганый журналистик, и вдруг пишу книгу! Уму непостижимо. Я и правда так врал в газетах и журналах всю жизнь, что мне трудно записывать за людьми их правду. Слушайте, вот вы ответьте мне, а сколько правд на свете? Неужели у каждого своя правда? Чудовищно. Сколько же их тогда вообще на земле, этих правд? Неисчислимо? Чушь, абсурд. Однако в каждой шутке есть доля шутки, все остальное правда. Сколько голов, столько умов. Сколько людей, столько правд. Нет и не может быть никакой единой правды. Я столько правд уже видел и слышал, что, если бы я захотел привести их все к общему знаменателю, у меня бы поехал чердак. И столько букв и слов я написал, что ими вполне можно было бы растопить сто, тысячу каминов. Но я писал с холодным сердцем. А сердца людей холодом не растопишь. Им подавай чего погорячее.

Чтобы охладить мой горячий от вереницы мыслей лоб, я опять встаю из-за стола и подхожу к окну. Стекло затянуто узорами мороза. Россия вечно в снегах. Я бы с удовольствием поменял эти кошмарные снега на теплое, как парное молоко, море Гоа или на Бискайский залив цвета темного лазурита. Но мне поздно менять страну. Я в России родился и в России умру, хоть я ее и терпеть не могу, и, честно, свалил бы отсюда при первой возможности. Но я пропустил и первую возможность, и вторую, и третью, и двадцать третью, я все на свете пропустил, и теперь поздно менять судьбу. Поздно пить боржоми, так сказать. Не помню, откуда эта фраза. А в Сети копаться лень, чтобы выяснить, откуда. И опять родной мороз обнимает меня, и белым полотенцем завешивает окно, как зеркало в доме покойника.

Мы все на самом деле покойники, вдруг пронзает меня смешная и страшная мысль, и я не знаю, смеяться мне или плакать, и я выбираю смех и тихо, коварно смеюсь, как придурок в психушке. Мы все покойники, нынешние или завтрашние, все равно. Внимание всех приковано к Сирии, там решается судьба нефти и чьего-то счастливого победного господства на этом клочке земли. Китай сидит тихо, но ведь это ядерная держава. Индия тоже держит руку на своих ядерных бочках. Соединенные Штаты слишком громко тарахтят о мире и слишком явно наращивают вооружения. А мы? Мы, русские, пересмотрели позиции. Мы пробормотали себе под нос старую пословицу: хочешь мира, готовься к войне, - и стали усердно к ней готовиться. И, надо сказать, хорошо подготовились. Теперь нас голыми руками не возьмешь.

Пугай-то врага пугай, а надо вовремя остановиться. Кто угадает момент, когда страх врага перейдет во внезапную ярость? Если ты близко, покажи, что ты далеко; если ты далеко, покажи, что ты близко, гласит китайская военная доктрина Цзэн-Шу. Все лепечут о том, что третья мировая война уже в разгаре, и это исламские террористы ведут ее повсеместно. Воздух над Землей медленно, но верно накаляется. Войны ведь рождаются, как люди - их зачинают и вынашивают. А потом роды уже не остановить.

Читать дальше...Свернуть )

 
 
 
kriukova
26 Июнь 2017 @ 14:36



Тряхну стариной - и буду показывать здесь, в своем Дневнике, и в журнале "Пишу_книги" фрагменты из "Евразии".
Это большой роман, и, может быть, даже не роман, а какое-то другое бытие книги: я все время хочу выскользнуть из книги, превратить ее во что-нибудь иное, нежели буквы и страницы.
Это сложный роман, потому что в нем много всего происходит.
Это современный роман, и даже, в иных отрывках, завтрашний.
Это простой роман, здесь живут и рассказывают о жизни своей простые люди - не политики и не короли, не звезды и не знаменитости.
Тут четыре героя: парень-бунтарь Ефим, его друг парень-исламист Баттал, стареющий мужик - бродяга и философ Андрей; и девчонка, женщина, земля - Раиса, Райка, с умопомрачительной судьбой.
Да, пятый-то тоже есть, совсем забыла про него: это Соглядатай. Журналист. Он записывает за всеми четырьмя их потрясающие, немыслимые рассказы.
С него и начнем.


СОГЛЯДАТАЙ (1-й фрагмент)

Andante lugubre e condannato

Человек живет среди людей, а я хотел бы жить среди зверей. И запросто жил бы среди них. Приспособился бы к ним, выл бы по-волчьи, хрюкал бы по-кабаньи. Так мне надоели люди. Умом я понимаю, что без людей, без их давным-давно сконструированного мира не проживешь. Надо есть, пить, а чтобы добыть еду и питье, надо работать, а работу раздают люди, и деньги за работу тоже раздают люди. Мы все меняемся деньгами, пищей, жилищами, мы трясемся в транспорте, опять же изобретенном людьми, мы, люди, живем внутри человечества, и до чего же оно иногда встает тебе поперек горла! По роду моей работы я вынужден встречаться с большим количеством людей. Их лица примелькались мне настолько, что иной раз сливаются для меня в одно зыбкое, трясущееся, как холодец, белое лицо. А может, черное; а может, желтое; а может, раскосое; а может, вообще безликое, без носа, губ и глаз, часто передо мной мотается такая маска, плоская и жуткая. Тогда я смеюсь. Смеюсь над собой, вы понимаете, что такое смеяться над собой. Это не всегда приятно. Скорее наоборот.

Диктофон в сумке, записная книжка на глупой старинной цепочке, ручка "Паркер" в нагрудном кармане - старомодная ручка, и старомодный пиджак, и старомодный носовой платок высовывается из кармана. Я ношу старомодную одежду, чтобы создать видимость ретрограда. Видя перед собой ретрограда, люди успокаиваются, машут рукой и думают: э, он ничего опасного не может наделать! На самом деле я новатор, экстремист и тайный фрик, а попросту нахал, а еще проще, наверное, подлец. Вы много видели в жизни подлецов? Скажете, все вокруг подлецы, только прикидываются белыми и пушистыми? Что ж, может, вы и правы. Но я так считаю: настоящий подлец редкая птица, его надо изучать и охранять, беречь насколько возможно. Подлецы харизматичны, они двигают цивилизацию вперед. Подлец носит внутри себя целый мир, двойник мира внешнего; он, меняя свой мир, попутно меняет и тот, в котором живет, и это не всегда безболезненно, наоборот, это часто больно, и невыносимо. Но через боль мы приходим в мир, и через боль покидаем его, и через лютую боль рождается в мире все новое и свежее, то, что потом назовут прекрасным и великим. А может, ужасным и великим, без разницы. Но все равно великим.

Читать дальше...Свернуть )

 
 
kriukova
01 Июнь 2017 @ 21:02



Два художника в мастерской. Володя и ученик его Иван Кременецкий.
Они печатают линогравюры. Ванины.
Вот, делом привычным занимаются.
"Что ж, пора приниматься за дело, за старинное дело свое..."
А холод, холод на улице! Весна промчалась, а была ли она? Ее и не было.
Будет ли лето? - у всех вопрос, все жадно смотрят вперед, в лето, ведь оно у нас такое короткое.
Я в апреле начала "Побег". И вот уже полтора месяца пишу черновик. Работаю; у меня свой офортный станок и свои - даже не линогравюры, нет; свои росписи.
Как всегда, это фреска. И, как всегда, я не знаю, чем это старинное мое дело закончится... хотя фреску эту, "Побег", вижу-слышу...
Она о Ленине. Все очень необычно. Если Бог даст сил, это будет первая часть Трилогии власти.
Пусть Бог сжалится над нами и природой и пошлет нам тепло, и отберет ураганы, и даст сил - всем нам - рождать, рожать детей, рожать произведения искусства и верить. Верить. Хотя все больше людей не верит ни во что и ни в кого и в Бога тоже. Это обратная сторона Луны-медали возрождения церкви.
Второе Великое переселени народов сделало свое дело. И все последние войны и революции тоже сделали свое дело.
Молюсь, чтобы не было Последней войны.
Об этом молюсь не только я, но даже все неверующие.
 
 
kriukova
https://vk.com/skstvru?w=wall-69058055_516&z=video-69058055_456239269%2F7af6d3717aa51cf5ee%2Fpl_post_-69058055_516
Это было прекрасно.
И вся эта поездка; незабываемая; и люди, слушающие меня, в зале - прекрасные русские люди, и старые, и молодые, и юные совсем; и светлый, светлейший зал - с чудной акустикой - с атмосферой чистой радости.
Семеновцы! дорогие! какое же вам спасибо за этот концерт!
Я рассчитываю на осень... на то, что могу показать вам - и вы сможете увидеть и услышать - мои концерты-спектакли "Ксения", "Русский Париж", "Империя Ч", "Коммуналка", "Старые фотографии", "Солдат и Царь"...
А ссылка вверху - смотреть примерто с 9 минуты 50 секунды - маленький ТВ-фильм (в формате новостном вышек, на СКС): там нарезка из концерта и мой разговор, интервью.





 
 
kriukova
Лестница... в старину

Старинные санки...
Весы. Я такие еще застала, девчонкой, на рынке...
Лампа керосиновая, свечка стеариновая...
Столы целлофаном укрыты, и скамьи ждут гостей - здесь по пятницам пьют настоящий чай, и в старом зеркале отражается неведомая жизнь (племя младое, незнакомое...)
Прялочки
Дело мастера боится...
Эти сапоги подбиты деревянными гвоздями
Пуговицы старинные. У моей крестной в Самаре - с такими точно - медными, и перламутр посередине - был пошит праздничный сарафан...
Псалтырь 17-го века: печатана при царе Алексее Михайловиче

Моя недавняя, 19 апреля, поездка в Семенов - и вот одно из ярчайших впечатлений этой поездки: посещение Музея народных ремесел.
Друзья, это великолепно! Это какой-то Эрмитаж старой жизни - купеческой, старообрядческой, мастеровой, размеренной и строгой, с соблюдением канонов и традиций, с уважением к тайнам ремесла, что передавалось по наследству.
Я ходила по музею совершенно зачарованная. Если бы не концерт мой и можно было бы провести там целый день - я бы провела.
Там каждый экспонат достоин рассказа о нем, повести, новеллы...
Семеновцы! И хозяйка музея - Татьяна Ивановна Стерденко! Спасибо вам всем за эту роскошь памяти, истории, любви к старой России!
 
 
kriukova
06 Апрель 2017 @ 23:24










Балахна. Центральная библиотека имени Пушкина.
Спасибо! Спасибо за эту встречу. За дивную публику, ловящую каждый звук, каждое слово.
Мой концерт, моя жизнь на сцене, я к тебе вернулась, я к тебе возвращаюсь все больше.
Стихи. Рассказы. Бетховен. Лист. Шопен. Опять стихи. И песни. Песни. Мои. И чужие. Но все равно мои.
Я давно не была так счастлива, как сегодня.
Это было счастье еще и потому, что люди с концерта ушли с моими книгами - и это воспринимаю как чудо: то, что я стала нужна, что открыли меня и захотели читать, знать. "Послушайте, еще меня любите... за то, что я..."
Балахна, старинный город на Волге! Я там первый раз. Смешно, но так.
Но теперь мы не потеряемся, милая Балахна.
Я еще приеду. Обязательно. С новыми книгами.
С новыми - песнями.