kriukova

"Земляки" и Олег Рябов

2010-03-12T13:04:30Z

(живопись: Гульнур Фуфачева, "Теплый день")

В Нижнем Новгороде вышел в свет новый номер альманаха "Земляки" (первый в этом, 2010-м году).
Об этом в своём блоге ryabov_nino сообщает Олег Рябов, редактор и издатель альманаха: http://ryabov-nino.livejournal.com/1015.html#cutid1 (содержание + фотоотчёт).
Поздравляю всех авторов - поэтов, прозаиков, публицистов, историков, искусствоведов! Молодцы. Это хороший номер!
Олег, так держать. Хоть и трудно, понимаю!
Но мы все с тобой.
Желаю альманаху стать журналом нижегородским, это будет еще шаг вперед. Ежемесячный журнал в НН, ну пусть даже шесть раз в год - и публикации не только нижегородцев, но и авторов Всея Руси и др. стран мира - мечта! (поэта :)))
Авторы дорогие, все, плз, к Олегу Алексеевичу за авторскими номерами!

"45-я параллель"

2010-03-12T12:06:37Z

(живопись: Гульнур Фуфачева, "Базар")

Маленькой нищенке Нижнего Елене Федоровне

...моя ненастная паломница по всем столовкам да по хлебным.

Моя нетленная покойница – о, в кацавейке велелепной.

Моя... с котомкой, что раззявлена – нутром – для птиц: там злато крошек!..

Моя Владычица, раздавлена любовью всех собак и кошек...

Живая, матушка, – живущая!.. Ты днесь во чьё вселилась тело?..

С вершок – росточком, Присносущая, катилась колобком несмелым.

Неспелым яблоком, ежоночком, колючим перекати-полем... –

Дитёнок, бабушка ли, женушка, – и подворотней, как престольем!.. –

Ты, нищенка, ты, знаменитая, – не лик, а сморщь засохшей вишни, –

Одни глаза, как пули, вбитые небесным выстрелом Всевышним:

Пронзительные, густо-синие, то бирюза, то ледоходы, –

Старуха, царственно красивая последней, бедною свободой, –

Учи, учи меня бесстрашию протягивать за хлебом руку,

Учи беспечью и безбрачию, – как вечную любить разлуку

С широким миром, полным ярости, алмазов льда, еды на рынке,

Когда тебе, беднячке, ягоды кидала тётка из корзинки:

Возьми, полакомись, несчастная!.. А ты всё грызла их, смеялась,

Старуха, солнечная, ясная, – лишь горстка ягод оставалась

В безумной жизни, только горсточка гранатиков, сластей, кровинок, –

И плюнул рот, смеяся, косточку на высверк будущих поминок,

На гроб, на коий люди скинутся – копейкой – в шапку меховую...

Учи, учи меня, кормилица, ах, дуру, ах, еще живую...

Эти и еще всякие другие стихи - в моей подборке в альманахе "45-я параллель":

http://www.45parallel.net/elena_kryukova/izgnanie_iz_raya/

Спасибо Сергею Кузнечихину и Сергею Сутулову-Катериничу за открытие нового литературного пространства, очень интересного!

Индия и Сахара

2010-03-12T11:51:17Z

…то ли бухта Трепанга, то ли
Мореход в химеричном сне —
Это снится воронье море,
Острова в голубом окне,
Где казалось: кино продлится,
Отворит дурак шапито,
И потешная вспыхнет птица,
И поскачет конёк в пальто…

Яркая, экзотическая, тревожащая воздухом далеких земель, ветрами чужих жизней и смертей, публикация Евгения Чигрина в "Новом мире", № 2:

http://magazines.russ.ru/novyi_mi/2010/2/chi7.html

Веселые вариации (не 32)

2010-03-10T21:18:24Z

Темы вариаций - в кавычках и курсивом - из книжки Джека М. Бикхэма "38 самых распространенных ошибок авторов художественной литературы -- как избежать их". Очень веселилась, когда читала, и вот вариации написались! :)

* "Пишите лаконично и просто". Если вам хотеся писать лаконично и просто - пишите. Если вам хочется предельно нагрузить и украсить текст метафорами и эпитетами – смело украшайте! Если вам хочется писать слепо и глухо, без эмоций – да пишите, ради Бога. Если вам охота выложиться по полной программе и закрутить в водовороте чувств и героев, и читателей, и себя – валяйте! Одно условие: при этом текст должен быть ЖИВОЙ, а не мертвый, т.е. не искусственно сконструированный; а еще в нем должна присутствовать авторская ИНТОНАЦИЯ, т.е. внутренняя музыка. По этой музыке (музыке СТИЛЯ) вас будут узнавать читатели.

А впрочем, валяйте и мертвый, сухой текст, голую конструкцию, лишь бы мастерски сделана была! “Музыку как труп” разъял Сальери, а ведь тоже в свое время мужика исполняли, оперы его ставили, и успех был...

* "Не описывайте закаты". Не описывайте закаты, если вам не хочется. Если хочется – шпарьте в полную силу! Удивительные закаты изображены в произведениях русских писателей! (См. “Бежин луг” Тургенева, начало “Униженных и оскорбленных” Достоевского, тексты А. Грина, Р. Кента, М. Волошина, М. Пришвина etc., etc.) Чем я хуже, должен себя начинающий автор спросить? - и вперед! На закат! Никогда ничего не бойтесь и не ставьте себе, когда работаете, никаких ограничителей!

* "Не делайте главными героями "дохлых мух". Если вам не хочется, не делайте. Если очень хочется – смело делайте! Кто такой Йозеф К. В “Процессе” Кафки, если не “дохлая муха”? Кто такой князь Мышкин, как не благостная, просветленная “дохлая муха”? Разве Лунный Пьеро не “муха дохлая”? Есть мухи и подохлее в мировой литературе :) Они иной раз такими интересными бывают для взыскательного читателя!

* "Не допускайте, чтобы проблемы героев решались сами по себе, без их деятельного участия". Если вы уверены в этом - так и поступайте! Если вам кажется, что дело обстоит иначе – смело манипулируйте героями, и пусть читатель окажется перед уже свершившимся фактом! И великие режиссеры иной раз оставляют за кадром то, что произошло с персонажем; и мы не видим этого в фильме и никогда уже не увидим :) Незачем выбалтывать читателю все авторские тайны! :))

* "Не путайте точки зрения персонажей". Если текст (образ) требует этого, держите себя в строгости. Если образ требует другого – иначе поступайте! Иногда такой кайф – перепутать точки зрения, перемешать ракурсы, пропитать вИдение одного героя вИдением другого! Самое гениальное происходит на стыке ваших желаний! Самый потрясающий текст может родиться, когда вы смело и изящно (или даже грубо) нарушаете каноны! (А еще лучше бывает, когда канонов вообще не знаешь! Текст тогда свеженький, девственный, очень оригинальный может появиться на свет!)

* "Не читайте моралей - ни от своего лица, ни от лица героев". Да уж, не читайте, коли такой задан вами тон. А если тон взят иной – да читайте сколько влезет! Вон в китайской древней литературе сколько морали всякой читается! А сколько у Рабле поучений! А в “Дон-Кихоте”! А в “Войне и мире”! :)) Да и я-то что сейчас делаю, дорогие мои известные и неизвестные друзья? :)

* "Проверяйте факты". Если вы пишете документальный текст - о, проверяйте, проверяйте! Без проверки фактов в документальном романе вы можете крупно облажаться. И – ну их к лешему, факты, если вы пишете текст художественный! В живом художественном тексте, особенно в авангардном, можно смело переставлять факты, тасовать события, изменять исторические имена героев (а пусть читатель угадывает, кто есть кто!) - переплавлять известный вам материал во имя силы, силы и еще раз силы художественного образа. Реализм хорош лишь внутри реализма. Передвижники, увы, остались в 19-м веке :) а корабль мировой культуры за это время уплыл далеко ВПЕРЕД!

Пусть вашим слоганом будет: ВСЕ ОПРАВДАНО ОБРАЗОМ! (и автором немножко :)

* "Не пренебрегайте советами профессиональных редакторов и корректоров". Если чувствуете свою слабину, просчеты и неуверенность - сломя голову к редакторам бегите! Если вы горделиво уверены в тексте, который написали – смело издавайте ваше выстраданное произведение в авторской редакции! А редакторы и корректоры-профи по достоинству оценят вашу смелость и дерзость! :)

* (авторская вариация № 1) Никогда, никогда никого не учите, если вас об этом горячо не попросят потенциальные ученики. Если попросят – учите смело! Это такое наслажденье – быть учителем, учить, пояснять, растолковывать, помогать, утешать, понимать, обнимать!

* (авторская вариация № 2) Никогда ни у кого не просите прощенья. Вообще – ничего не бойтесь, ничему не верьте и ничего никогда не просите! Придут и сами дадут! А если сами захотите прощенья попросить – ну тогда ладно, просите, и дано будет вам прощенье за грехи ваши...

Огромное авторское спасибо за темы для Веселых вариаций Дж. М. Бикхему и сообществу avtoram_com!

Дразнилка

2010-03-08T21:41:41Z

- А если спросят - если с ножом к горлу пристанут - да! да! да! страстно и неистово мечтаю о Букере, Нацбесте и Большой книге!
- И они будут у тебя, если будешь отлично, классно работать и показывать новые классные книжки высокочтимому жюри, дорогая Леночка!
- И чтобы у моих любимых друзей, настоящих художников, тоже Букеры были!
- Нет проблем, пусть вкалывают как волы! Дорогу осилит идущий!

Это кроме шуток, хотя я веселый человек и шутку понимаю и ценю :)

Мои дети и мои рукописи

2010-03-08T21:31:22Z

(живопись: Гульнур Фуфачева, "Баня")

Дуй, Култук, сбивай с ног мощное дерево! Ты – сильнее всех! Ты – сильнее жизни, рассыпанной звездами по черной зиме, и сильнее смерти, смеющейся лунными зубами с черной, шипящей морозом небесной сковородки! Ты – сама смерть! Нет тебе преград! Дуй и гуди, слышу твое завыванье! Срывай шапку с человечка, с малютки, со старца, что жмется к ребру черной просмоленной, ветхой лодчонки: пусть серые, серебряные власы его под ветром дыбом воздымутся! Пусть увидит он черный, посмертный небосвод в лицо!

...Байкал у меня в "Тибетском Евангелии" - это мой орган, его серебряные трубы.
И правда, по весне, в мае, когда торосы вздымаются на льду и с шумом, с шорохом рассыпаются ослепительно - это органное сиянье.
А култук меня так однажды, одинокую, продул - до костей, до дыр, в дубленочке поношенной шла по байкальскому берегу, и грудью против ветра, - что потом, когда дошла до друзей, и в теплом доме сидела - думала: мне тепло снится, а я все еще иду - там, под чернотой и синью, в лютом морозе.
Тогда щеку отморозила, и гусиным жиром растирали.
И кормили жареным мясом, не к посту Великому будь сказано, и моченой брусникой.

...не есть ли все творчество человеческое, все художество, да - шире - ВСЯ жизнь - вот такой ход против ветра по берегу Байкала? Такое сопротивленье?
"Я пройду, я перейду, я поборю этот ветер - и выстою".
И пишем. И даже без надежды. И вдруг - кому-то нужно это все оказывается.
Железная "установка на успех"? У меня уже ЕСТЬ успех.
Успех этот называется - искусство.
Я делаю искусство; и я уже преуспела. Так все просто.
Ты художник, и ты уже - счастлив.
А мирской успех? Реальное восхождение наверх? Издатели? Слава?
Что и кому бесконечно доказывать надо собой и книгами своими?
Я не доказываю. Я ТАК ЖИВУ.
"...о Шиллере, о славе, о любви..." говорить ли? Твоя прижизненная слава всегда с тобой: это сердце твое, все время родящее, рождающее. Думал ли Микеланджело о славе? А Рембрандт - о славе? А Бетховен? Они просто ВКАЛЫВАЛИ, да и все! Работали неистово.
Твоя картина не умрет, если она прекрасна.
Парадокс: даже если ее сожгут, и останутся только фотографии.
Даже если фотографий не останется - Бог ее все равно увидел!
Еще парадокс: конечно, думают ВСЕ о славе! О том, чтобы люди - тебя - узнали. Детей, что ты родил, не ты ли в мир выпускаешь?
Главное, чтобы это были не уроды.
Но урода любишь ведь сильнее? Нет? Жаль его, а не красавца?

А книги мои будут издавать и читать. Им время придет. Куда они денутся.
Скоро? Нескоро?
Не знаю. Не думаю. Работаю.
Меня-прозаика пока никто не знает. Имею в виду столичного "крутого" издателя.
Но... несколько показов рукописей прекрасным людям и несколько прекрасных встреч в феврале тихо "сказали" мне: не спеши, все будет замечательно.
О, дети мои, рукописи! Я вам по поводу выхода в свет кружевные чепцы сошью и синие матроски! :))))
"Мои дети и мои рукописи" - говаривала Марина Ивановна.

Две книги, как две руки

2010-03-08T20:54:00Z

(живопись: Гульнур Фуфачева, "Дубы")

Серьезно взялась за "Парижскую книгу". Отдыхаю за этой работой от слишком напряженного, немыслимо нагруженного "Тибетского Евангелия".
Еще раз убеждаюсь, насколько разные материи у разных работ.
Абсолютно разные интонации; колоссально разные ритмы. Стиль, течение событий, буря, тугая пружина действий или бездействие, стоящая в колодце вода - все невероятно разное. Будто бы две меня; и две пишут.
Все это происходит от того, что - разные образы.
Один давит, как пресс. Другой уносит, как птица Гаруда, на цветных, золотых крыльях.
Все то, что пишется нелегко - иной раз видится легко.
А бывает, и пишется легко, легко и дерзко, будто воздух глотаешь. "Ветер пью, туман глотаю..."
Париж - вечная, дымящаяся столица мира. Серая роза Макса Волошина. Дымные огни Тулуз-Лотрека. Париж, пристанище, кров несчастных русских. Идущая по улице Марина Ивановна: "Тоска по родине! Давно разоблаченная морока!.." Памяти Марины - эта книга. Три года назад говорили об этой работе в Париже с Рене Герра. И я сказала себе: сейчас или никогда.
У меня сейчас одно желание: успеть. Ведь за меня мои книги никто не напишет.
И это будут две ярких, две непохожих, две разных фрески.
Как я хочу, чтоб они были прекрасны! Чтобы люди, входя под их своды, бродили вместе с фигурами, глядели на живые, мною намалеванные лица далеких ушедших, затаив дыхание... Со-причастие, со-чувствие. Что есть художество?
Это и есть, наверное, мечтаемая древняя соборность.
Для этого счастья (или горя) и рожден художник.

не сыпь мне соль на рану

2010-03-06T17:04:48Z

Доминирование, характерное для невротического стремления к власти, не обязательно открыто предстает как враждебность к другим. Оно может быть скрыто в социально значимых или дружеских формах, проявляясь, например, как склонность давать советы, стремление направлять дела других людей, в виде инициативности или лидерства. Но если за такими отношениями и скрывается враждебность, другие люди – дети, супруги и подчиненные – будут ощущать ее и реагировать либо подчинением, либо сопротивлением. Сам невротик обычно не осознает привнесенной сюда враждебности. Даже если он приходит в состояние бешенства, когда дела идут не так, как он хочет, он все равно продолжает думать, что он по своей сути является нежной душой, впадающей в дурное расположение духа лишь потому, что люди ведут себя столь неблагоразумно, пытаясь противостоять ему. Однако в действительности здесь происходит вот что: враждебность невротика облекается и цивилизованные формы и прорывается наружу, где ему не удается добиться своего. Поводом для его раздражения может стать то, что другие люди не воспринимают как оппозицию простое расхождение во мнениях или невозможность последовать его совету. Однако такие пустяки могут вызывать значительный гнев.

http://psylib.org.ua/books/hornk02/txt10.htm

интересная книжка. Что ж, многие поглядятся в сии раздумья специалиста как в зеркало :)
как мама моя говорит частенько, со вздохом: "Все вы, писатели и художники, сумасшедшие " :)))

Евтушенко читает стихи Крюковой

2010-03-05T13:30:56Z

Всем друзьям сообщаю о том, что завтра, 6 марта, Евгений Евтушенко будет читать мои стихи (Радио Культура), вот анонс:

«В начале было слово. Антология русской поэзии»

фото

По субботам и воскресеньям в 16:20 - поэт Евгений Евтушенко знакомит слушателей с антологией русской поэзии от XI века до наших дней. Звучат стихи поэтов известных и ныне забытых. Поэзия - искусство интимное, но когда стихи читает настоящий поэт, они становятся ближе и доступнее. Анонсы программ:

6 марта 2010:
"Женская поэзия": Елена Крюкова, Мария Бородицкая

http://www.cultradio.ru/doc.html?id=289832&cid=82

Евгений Евтушенко - один из первых мастеров, мэтров, кто меня заметил в Москве с моими художествами (еще были - из первых приметивших - Владимир Корнилов покойный, Ольга Ермолаева, Олег Чухонцев, Анатолий Кобенков, иркутянин, Даниил Гранин, которому впервые читала "Венеру перед зеркалом"... да повезло мне с мастерами-учителями, и всем низкий поклон!); каждая встреча с Е. А. была яркой и красивой - вместе читали стихи на книжной ярмарке, помню, как чудесно сидели в грузинском ресторанчике на Большой Никитской, как впервые читала статью Е. А. в "Знамени" о моих стихах... целая жизнь, и Е. А. - ангел-хранитель моих стихов - и это же, смею думать, может сказать каждый поэт, им примеченный и в истории искусства оставленный... Спасибо, Евгений Александрович.

И спасибо нижегородскому поэту Мише Садовскому, что позвонил мне и сообщил об этой передаче. А то не узнала бы никогда :)

всего лишь плакат

2010-03-04T23:09:30Z

(живопись: Гульнур Фуфачева, "Город")

ПЛАКАТ

“ВПЕРЕДИ ВАС СМЕРТЬ, ПОЗАДИ ВАС СМЕРТЬ.”

(Плакат времен гражданской войны в России,

1918 - 1920)

Впереди вас смерть - позади вас смерть.

На холстине - вранья плакатного звон.

Кто во Брата стрелял - тому не посметь

Царским вороном стать в стае зимних ворон.

Черный кус металла приучен дрожать

В кулаке, где кровь превратилась в лед.

Кто в Сестру стрелял - тому не едать

За ужином рыбу и сотовый мед.

Тому за Вечерей не вкушать

Червонного хлеба, чермного вина.

Кто Отца убил - тому не дышать.

Вместо воздуха в легких - лебеда, белена.

Вы, громады домов, - ваши зенки белы.

Что вы пялитесь на зверька с револьвером в руке?!

Он стреляет - огонь!.. - уста еще теплы.

Он стреляет - огонь!.. - шпинель на виске.

Мы носили телогрейки, фуфайки, обноски, срам,

Ветошь свалки, ели с задворков отброс, -

А тут на лбу - чертог и храм:

Кровь рубинов, алмазы и перлы слез!

Вот они на башке воровской - яркий лал,

Турмалин - кап в снег, кровавый гранат:

Слаще шапки Мономаха брызжет кристалл,

Эта жизнь никогда не придет назад!

Вот где ужас - с оружьем - камнем стоять

Против всей своей, родной родовы:

Ты, окстися, - ведь ты же стреляешь в Мать,

В свет поверх Ее золотой головы!

В сноп безумный! В колосьев ржавый пучок!

В пляску резких, слепящих как омуль снегов!

Ты стреляешь в Родину?!.. Целься прямо в зрачок.

Крови вытечет, Боже, без берегов.

И не будет ни святых. Ни царей. Ни вер.

Ни юродивых с котомками близ хлебных дверей.

И я одна превращусь... в револьвер.

Изогнусь чугунно. Вздымусь острей.

И буду искать дулом… - а все мертво.

И буду искать дулом грудь… свою…

Но тяжелой черной стали шитво

Не согнется ни в Аду, ни в запечном Раю.

Мне в себя не выстрелить. Волком вой.

На ветру собачье горло дери.

И свистит моя пуля над головой

Живой земли, сверкающей изнутри.

Это я - чугун! Я - красная медь!

Я - железные пули нижу на нить!

Впереди вас смерть. Позади вас смерть.

Значит, Мать убитую мне хоронить.

Царский поезд. Из "Ночного карнавала"

2010-03-04T20:37:14Z

(живопись: Гульнур Фуфачева, "Жар-птицы")

Поезд трясется. Качается. Оконные стекла - в расписных ледяных узорах. Ледяные георгины; ледяные хризантемы; ледяные астры, папоротники, флоксы. Ледяные колосья колышутся, светятся ледяными зернами в солнечных лучах. Принесите чаю!.. Проводник несет чаю, рука его трясется, крепкий чай, кипяток, выливается на ноги Цесаревне. Ах, Ваше Высочество, простите. Нет, ничего, я отряхнула капли воды. Вы не обожглись?.. Я умею терпеть боль. Улыбка. Обворожительная, милая улыбка, и ямочки на юных щечках.

Мы арестованы. Нас не заковали в цепи - нас связали цепкими взглядами, важными государственными бумагами, наглой ложью, пнули и выбили из-под ног деревянное резное кресло, обитое красным бархатом, с короной и Царскими гербами на спинке, зовущееся троном. И трон покатился по ступеням, и мы глядели, как он катится, как отламываются ножки, летят, разорванные на куски, клочья бархата, трещат, становясь дровами, подлокотники красного, черного, эбенового дерева.

“Куда идет поезд?!”- требуют от нас ответа на станциях люди в черных кожаных куртках, в черных кожаных кепках, надвинутых на седые от мороза брови. Их лица гладко выбриты. У них за ремнями наганы, маузеры. Это оружие устарело. Сейчас есть игрушки пострашнее. Мы молчим. Мы не знаем, куда нас везут. Это знают те, кто приговорил нас.

Ночью, когда мы спим, разыгрываются события. Некто решает отцепить вагон, где мы заключены, и подцепить его к паровозу, идущему на свободный путь - от Урала прямиком до Тихого Океана. Великая дорога свободна. Стрелочники на всех таежных разъездах дадут нам синий свет. А мучителям, палачам - красный.

Бедный некто. Его изловили. Его связали по рукам и ногам настоящими веревками.

Его принесли на носилках показать нам, как дикого зверя, как матерого волка, загнанного собаками на степной охоте. Он лежал весь избитый. Они вымещали на нем злобу свою к нам. Били беспощадно. Разбили все лицо. Глаза заплыли. Он был похож на кровавую подушку. Я наклонилась и обтерла его сочащееся кровью, вздувшееся лицо батистовым носовым платком. Он благодарно посмотрел на меня и беззвучно, губами, сказал: “Спасибо, Святая”.

Царь сидит напротив меня, качается. Ночь. Он встал покурить. Неизвестного, пытавшегося нас спасти, унесли - верно, умирать. Его расстреляют на первой же станции. Под взвизги метели, под матерные выкрики солдат. Как много солдат, Отец!.. Разве уже идет война?.. Да она и не кончалась никогда, дочь. Ты знаешь, ей нет конца. Я хотел обрубить ей руки, ноги. Не смог. Я думал - добром возьму. Она все смешала воедино - и добро, и зло. А они все равно бегут в разные стороны. Как волки и зайцы. Волчары - в чащобу, беляки - к опушке. И - прямиком по степи, чешут, наяривают, задние лапы впереди передних, под звездами, по первопутку, точки следов на смертельной белизне чистых снегов. Не убежать. Пуля настигнет. Выстрелят все равно.

“Отец, пейте Ваш чай. Остынет. Он сладкий?..”

“Думаю, да.. . забыл.. . Брось мне еще ложечку. Помешай. Я люблю, когда.. . сладкое.. .”

За окнами проносятся дикие леса. Как мне холодно. Ежусь. Не спасает меховая пелерина. Царица подарила мне ее на день моего Ангела. Она сшита из нежных шкурок серо-голубой норки. Когда я глажу мех, я плачу - мне жалко маленьких пушистых зверьков. Зачем люди их убивают, чтобы утеплиться?! Людям хорошо, да; и зверьки вроде бы не чуют своей смерти, потому что уже мертвы; но я вижу их живыми, резво скачущими по снегу, под ярким Солнцем, с умильными мордочками, с глазами-бусинками, - и плачу, плачу, не могу остановиться.

Царь, выпив чай, встает. Поезд тряхануло; он чуть не падает, хватается за полку, где спит стонущий во сне от приступов боли в костях Цесаревич.

“Какая станция, Линушка?.. погляди.. .”

Я отдергиваю тяжелую красную штору и расплющиваю нос о ледяное стекло.

В ночи - выхваченные резким белым светом станционных фонарей сараи. Крыши в иглистом инее. Вокзал, с деревянными арками и дощатыми колоннами, с забитыми досками стрельчатыми окнами. Фонарь горит в его лбу, там, где надпись: “РАСПА.. .” Букву “Д” съели: сожгли, отстрелили. Станция Распад. Царь вздрагивает от названия, прошептанного мною.

В дверях купе появляется Царица. Ее лицо бледно. Она закутана в оренбургскую шаль. Серый козий пух старит ее утонченное, перламутровое лицо. Веки заплаканы. В фонарном свете, бьющем из окна, заметен ее опухший нос, висящий двойной подбородок - не от полноты - от худобы, черные тени вокруг прекрасных глаз, морщины, прорезавшие лоб. Где красота твоя, Царица? Она тебе только снится. На станции Распад ты входишь в дверь, как раненый зверь. Ты не кричишь. Ты тиха, как мышь. Ты молишься и молчишь.

И крик прорезает тишь.

Неистовый, огромный крик. Он врезается ножом в молчащие глотки, во вздымающиеся во сне мерно груди. Он поднимает волосы на голове. Он велит повскакать с полок, выпрыгнуть из постелей, дернуть вниз стекло окна, высунуться наружу, озираться, искать взглядом того, кто так страшно кричал.

Кто это, кто это, Папа?!.. О, погодите, дети, это.. . Аля перекрестилась. Аля знает, что это такое. Руся, видишь, видишь?!.. Дети, не смотрите.. . Леша проснулся!.. Леша, тебе нельзя на сквозняке, ты простудишься.. . накинь козью бекешу.. . возьми мой капор, Леша.. . Может быть, нам выбежать на перрон?!.. мы сейчас побежим к солдатам.. . мы спасем.. . что вы делаете, вы же русские люди!.. Вы же.. . русские.. . люди.. .

Они все высунулись из окна. Головы: темные, русые, желтые, пшеничные, золотые. Глаза глядели. Сердца содрогались. От станции к лесу, к зальделой реке, зелено блестевшей застылой коркой толстого льда под зимней Луной, вбитой в черный свод неба синим гвоздем, солдаты, взблескивая штыками, вели человека в шинели с содранными погонами, перевязанного белыми веревками крест-накрест, будто он был дорожный чемодан. Человек шел, увязая ногами в густом, как тесто, снегу, пошатываясь, хватаясь руками за непокрытую, коротко стриженную голову. Солдаты толкали его в бока прикладами. Кричали ему - на морозе пар выкатывался комьями из их ртов, из-за оскала зубов. Один солдат толкнул его в спину, и человек чуть не упал, беспомощно вскинув руки, как святой на старинной картине. Люди дошли до опушки, спустились к реке, и человек начал затравленно оглядываться, как бы ища лазейку - убежать, вырваться, спастись. Спасения не было: ни оттуда, ни отсюда. Ни с неба - Луна глядела синим круглым лицом, насмехалась. Человек все понял. Сперва ссутулился, сделался маленьким и жалким. Лишь на миг. Внезапно прянул, как конь. Расправил грудь. Распрямил плечи. Вскинул лицо. Глянул в лица солдатам.

Дети, высунувшие головы из окна поезда, услышали - ветер донес:

- Ну, ты, иди, иди, ступай!.. вот сюда, на лед всходи, мы потом прорубь прорубим, тебя под лед спустим.. . рыбы съедят.. .

- Не пускайте меня на корм рыбам! - Голос казнимого был ясен и молод и возвысился над осунувшимся, бессонным лицом, над седыми стриженными висками. - Я достоин лучшей участи! Приказываю вам, солдаты.. . - Он осекся. - Прошу вас!.. . люди.. . родные мои люди.. . это просьба! Когда расстреляете.. . похороните здесь, на обрыве, на опушке!.. выройте штыками могилу.. . это трудно, понимаю, снег мощный, раскапывать землю долго придется.. . не обессудьте.. . Бог вознаградит вас за труды!.. Народу нужна моя смерть, я это понял! Но Бог.. . Бог!.. Вспомните о Нем!..

- Ты, молчать!.. - крикнул длинный, как слега, солдат и вскинул винтовку. - Молись своему Богу, адмирал! Предатель Родины!..

- Это вы предатели! Вы погубили нашу землю! Вы.. .

Человек не договорил. Раздались выстрелы. Затрещали. Захлопали. Невпопад; враскосяк; пули влетали в тело адмирала и навек оставались в нем. Он упал в сугроб, потонул в нем. Мы видели его седой затылок. Воротник шинели, врезавшийся в шею. Он хватал снег ногтями в последней судороге. Покатился. Скатился на изумрудный лед реки. Выгнулся. Ударился затылком об лед, как прибитая багром рыба. Забился. Застыл.

Солдаты, для верности, перезарядили винтовки и еще выстрелили в него. На сером сукне шинели расцветали, как георгины, пышные красные пятна.

- Да здравствует!.. - крикнул долговязый солдат, и поезд дернулся и пошел.

Пошел, пошел, набирая ход, и мы навек оставляли и этот разъезд, и резкий свет фонарей, и синюю Луну над лесом, и реку под зеленым льдом, и расстрелянного адмирала в шинели без погон, лежащего ничком на льду, и гомонящих, стучащих штыками, закуривающих после страшного дела солдат, и стрелочника с флажком в кулаке, застыло стоящего, тупо смотрящего на несущийся мимо поезд, на дым из трубы, на горстку детских голов, высунувшихся из покрытого морозными разводами окна.

Станция Распад. Царь, Государь, запомни станцию Распад.

“Линушка, Магдалинушка.. . ты знаешь, кто это был.. . ты знаешь, кто это.. .”

Я припала к его груди. Ордена, висящие на его кителе, прожгли мне грудные кости. Я нашла губами и поцеловала орден святого Владимира.

Разве я знаю, Отец. Да мне и не надо этого знать. Я и так всех люблю. И тех, и этих. Они все бедные. Их всех жалко. Их всех отнимала когда-то мать от груди.

Почему ты такая любящая, девочка?.. даже страшно.. . Тебе не выжить здесь, сейчас.. . Что с тобой станет.. .

Не думай обо мне, Отец. Думай о себе. О других детях. Я что. Я твой отрезанный ломоть, кус пирога сбоку припеку. Я побойчее, чем сестры; я, если надо, и убегу, и подерусь, и улещу, и прикинусь, и зверем оборочусь, и в чужом храме помолюсь. А они беспомощные. Они видят только тебя и Царицу. И плачут над больным братом. Ляг спать. Пристегнись ремнями к полке. Она шатается. Ты упадешь ночью, голову разобьешь. Я сяду рядом. Буду следить, чтобы ты не упал. Спи!

Царь лег. Долго вздыхал. Уснул. Или притворился? Синий мороз обсыпал лазуритовой крошкой лапы елей, сосен, зубчатые верхушки высоких худых пихт. Я задремала. Увидела сон.

Во сне мне приснился богатый красивый город, полный нарядных дам и кавалеров, салюты, фейерверки, конфетти сыплют горстями, серпантин летит молниями в лица, дамы в масках, на головах у кавалеров зверьи головы, на задах хвосты - лисьи и волчьи; играет музыка, ряженый народ прыгает и танцует, фонтаны бьют до неба, подсвеченные яркими огнями, - красота, да и только! И все балакают не по-нашему, картаво и взахлеб, будто семечки или горох рассыпают. А я стою меж нарядной толпы в бедном холщовом платьице, озираюсь, ничего не понимаю. Мне кричат, жестами зовут: иди, пляши!.. А я плясать по-ихнему не могу. Они ногами до неба взбрыкивают. Выше лба ногу задирают. И юбки в стороны летят, как лепестки цветов. И виден срам. И все обнажено. Все: до волоска, до алости запретной. И нет ничего святого. И нет ничего стыдного. И это хуже смерти.

И я вдруг понимаю среди бешеного танца: лучше смерть, чем потеря святого, ибо святость - редкая птица на земле. Залетная. И коли ты утратил святость - ты утратил и душу свою. А человек без души - хуже зверя. Волк в лесу, под Луной, брат мне; а человек без души мне не брат.

Спи, бедный брат мой, на верхней полке, молюсь за тебя - чтоб хоть на миг наследные царские боли в суставах и костях оставили тебя.

Спи, брат мой несчастный, расстрелянный, на зеленом льду таежной реки.

Они не похоронят тебя, я знаю.

Они плюнут в тебя, брата моего, и уйдут, гогоча и раскуривая махру, а молоденького вывернет наизнанку на снег неразжеванным хорошо хлебом и соленой рыбой - он на расстреле первый раз, ему застлало глаза кровью.

И они братья мои.

И за них молюсь я, Отец.

Расстрел (из "Юродивой")

2010-03-04T18:56:40Z

(живопись: Владимир Мицкевич, "Апокалипсис")

Оно настало все-таки, это утро, сверкающее кубовой синью на белизне, сверкающее золотом — лимонами и апельсинами куполов — на ослепительной небесной синеве. Не верилось, что в этом городе идет Война. Руины глядели безглазыми черепами рядом с весело звонящими храмами. Должно быть, наступило воскресенье — церкви, оставшиеся в живых, звонили все, и чистый морозный воздух полнился то медовым басовым гудом, то мелодичным перезвоном маленьких соловьиных колокольчиков, и веревки дрожали и перевивались в любовных руках звонарей.

Ксеньины Цари любили выходить на прогулку в такое утро. Царица поглубже надвигала царевнам на лбы и уши соломенные и фетровые шляпки — теплых у них не было, — повязывала вокруг шей кружевные шарфики, сама запахивала длинную, до земли, доху, а шапки у Али не водилось, и она шествовала, невидимая, по Армагеддону с непокрытой головой, с шеей, торчащей из мехов и обкрученной рядами жемчугов, и Стася, жалея ее, подбегала и натягивала ей на темя свой шарфик: “Мама, мамочка, теперь тебе не будет холодно!..” Ника шел по хрустящему морковкой снегу прямо и гордо, крепко держа за руку Леню. Боевые кресты на его груди слегка позванивали, вторя колоколам. Эполеты блестели ярче куполов. Улыбка пряталась под закрученными усами. Царевич восторженно глядел на него снизу вверх большими глазами, шубейка распахивалась, под ней виднелась матроска, синие полоски. Они шли над наледью улиц легко, как бы летели. Ксения любовалась ими.

И это сияющее, алмазное утро, полное Солнца и счастья, было задумано тем, с кем Ксения сражалась в подворотне на ножах. Он продумал все тщательно. Он подготовился. Он выследил, когда и куда летит в прозрачном воздухе Царская Семья и когда они чувствуют себя счастливее и безоблачнее всего.

Семья шла впереди, Ксения — чуть позади; они свернули за поворот Никольской улицы, и навстречу им вышли солдаты.

— Солдатики! — весело закричал Леня и замахал им рукой. — Дайте из ружей пострелять!.. Идемте с нами, солдатики, мы везде гуляем, и на кремлевские башни взбираемся, и по облакам ходим, так интересно, все сверху видно, далеко-далеко!.. Идемте!..

Офицер в черной форме, стоявший перед солдатской шеренгой, поднял руку. Солдаты, щурясь, вздели винтовки и тяжелые автоматы. Каски отливали золотом в солнечных лучах. Круглые, золотые и медные, выгибы металла. И девочки в шляпках, и Царица с обнаженной головой, с чуть кудрявыми русыми волосами, светящимися на Солнце топленым молоком. Царь вздрогнул. Он понял все.

Сильно, до кости сжал руку сына. Леня, кричавший солдатам приветственные слова, испуганно умолк. Оглядывался. Ничего не соображал. Девочки тесно обступили мать, на их розовых от мороза, лилейных личиках четко нарисовался страх.

— Только не бойся, — сказал Царь, глядя прямо перед собой и продолжая больно сжимать руку Царевича. — Никогда ничего не бойся. Смотри убийцам всегда прямо в глаза. Ведь они тоже люди. Как ты. Им просто приказано убивать. И они не могут ослушаться. Пожалей их. Подай им пример храбрости. Это единственное, что человек может сделать перед неизбежным.

Черный офицер махнул рукой. Раздался залп. Солдаты стреляли вразнобой. Оркестр не был слажен. Пули оцарапали плечи и щеки девочек, они закричали, застонали, кинулись прятаться за спину матери. Аля стояла гордо и неподвижно. В глазах ее, цвета серого льда, блестели слезы. Опять. Это повторяется снова. От этого никуда не уйти. Ксении не удалось из небытия вырвать их; еще бы немного, и она смогла бы это сделать великой любовью своею, — да не успела. Они опередили ее. Они перехитрили.

Царь схватил мальчика на руки и прижал к себе, не отворачивая его лица от солдат и наставленных винтовочных дул.

— Смотри, — сказал Царь тихо и твердо, — запоминай. Мы не исчезнем совсем. Мы и это переживем. Мы упадем на землю и сделаем вид, что умерли, а на самом деле крепко запомним все, что они с нами снова сделали. Запомним их лица. Их руки, их пальцы, что нажимали на курки, передергивали затворы. Запомним их глаза. Напуганные, круглые, широкие от ужаса мальчишьи глаза. Жесткие, дикие прищуры мужиков. Зеленый лед из-под офицерских ресниц. И свист запоминай — это пули летят. В нас. Чтобы мы корчились. Кричали. Обливались кровью опять. И снова не поднялись с земли. Не отворачивай лица, сын!

Вновь махнула в солнечном воздухе черная рука. Выстрелы загремели. Пули посыпались, как горох. Одна из пуль попала в гордо стоящую Алю; Царица пошатнулась, прижала ладонь к ребру, из-под стиснутых пальцев лились щедрые алые потоки. Кровь на снегу. Красное на белом. И синее сапфировое небо. Царевны завизжали хором. Стася обхватила Алю за пояс, зарылась лицом в подреберную рану, кричала: “Мама, мама!.. Это сон, это нам опять снится!.. Вот сейчас я тебя ущипну сильно, до крови, и ты проснешься!.. И мы проснемся в своих чистеньких белых кроватках, а не на чердаке или в подвале, и улыбнемся, и радостно рассмеемся, ведь это только страшный сон, мама, ты обнимешь меня... поцелуешь... ущипни и ты меня! Ударь!.. Ты меня никогда не била... Ударь меня, чтобы я проснулась, мама!..” Царица сильнее прижимала ее к себе. Я тебя никогда не ударю, Стася, родная. Все, что происходит, — правда. Святая правда. И ее уже не остановить.

Ксения бросилась вперед. Заслонила Царя грудью. Ее большие руки раскинулись, как крылья, обняли отца и сына. Над ее головой встал язык пламени. А может, это ветер взвил прядь из ее косы, сверкнувшую золотом и медью в яростном свете зимнего Солнца.

— Ложись на снег! — закричала Ксения бешено. Голос ее сорвался. — Закрывай ребенка! Подомни мальчика под себя! Я его вытащу потом! Я его спасу! Даже если тебя убьют! Меня пуля не берет! Я заговоренная!

— Заговоренная, — пробормотал черный офицер, в третий раз поднимая руку для команды, — заговоренная... — И заорал надсадно:

— Проклятье!.. Пли!

Они падали на снег, как подкошенные — в своих белых кружевах, панталончиках, шляпках с ленточками, в плащиках, подбитых нежным мехом, разбрасывая кричащие отчаянные руки, суча бегущими по воздуху ногами, вскидываясь, выталкивая из груди вместе с кровью остатки земного счастья, смеха, слез, царапая небесную синеву костенеющими пальцами, катаясь бочонками по снежному хрусту, корчась в неистовых судорогах, кривя залитые слезами и кровью лица, разевая для крика рты, а крика не было, он гас и тонул в море синего неба, в море золотого Солнца, и солдаты стреляли еще и еще, и Ксения вскочила, бросив лежащего в обнимку с мальчиком Царя, и побежала прямо на солдат, раскинув руки крестом, наступая на них, и волосы ее были подобно золотому костру, горящему в широком небе, и громко кричала она:

— Остановитесь! Вы стреляете в себя! Вы себя убиваете! Пули вернутся к вам! Войдут в ваши сердца! Они — это вы! Вы тоже цари! Но не знаете об этом! Тот, кто убьет своих царей, убьет себя и землю свою! Прекратите! Не смейте!.. Не смей...

Пули попали ей в горло, в грудь и живот. Расширенными глазами она увидела, кто стоит перед солдатами и черным офицером.

Ксения шла на солдат, а навстречу Ксении шла она. Та. Жирная. В шубе. С больно сверкающими алмазами в толстых мочках пельменных ушей. Дорогая шубка раскрыла полы, и хорошо видно было наглое гладкое тело с вороньим глазом пупка, с копной черной шерсти внизу живота. Жирная надвигалась на Ксению. Заметила ее раны и ее кровь. Ксения не падала. Ксения шла и шла. Все шла и шла, вытянув вперед руки, помня о том, что за ее спиной они, расстрелянные снова, что надо успеть сказать тем, кто стрелял, правду.

Жирная нагло подошла к Ксении, обезьяньим передразнивающим жестом раскинула руки.

— Ну, ну! — крикнула. — Вот я тебя и прищучила! А ты думала, я тебе снюсь! Ты надеялась убежать от меня в жизни! А я тут как тут! Тебе не отвертеться. Эй, вы! — Она обернулась к солдатам. — Не дырявьте ей больше шкуру! У нее шкура драгоценная. Она еще послужит мне. Я беру ее себе в рабыни! Это моя добыча! Давненько я за ней охотилась! Мы вместе с Сатаною... Да только я ему не отдам! Ты моя и только моя! Ну, иди сюда! Ближе! Я свяжу тебе ручонки! Стреножу тебя, как лошадь! Взнуздаю тебя! А чтобы ты была ласковой и послушной, чтобы знала, что от тебя требуется, я буду тебя бить! Бить плеткой и колоть колючкой! Пока ты не станешь мягкая, как масло! Как топленый воск! Чистая, святая... я сделаю тебя блудницей Вавилонской! Я выверну тебя наизнанку!

Ксения, обливаясь кровью, стояла, не падала. Пули, пробив плоть, не задели тайных живоносных жил и сухожилий. Так, с пулями в теле, она стояла перед жирной. Солдаты прекратили стрелять, пересмеивались, закуривали. Царская семья лежала вповалку на снегу, расстрелянная. Жирная девка взяла Ксению пальцами за грудь, крутанула.

— Больно? — спросила издевательски. — Ах, да, раны твои сильно болят! Что же ты не умираешь! Двужильная... Кошка... Мне такие живучие позарез нежны!

- Давай сядем на снег, — сказала Ксения, держась рукой за выпачканное алым горло, — побеседуем.

— Давай, — смешливо согласилась жирная.

Перед изумленными, гогочущими, курящими махру и сигареты солдатами и черным офицером, брезгливо счищавшим снег с обшлагов, они сели на примятый снег — белый грунтованный холст, исчерченный краплаком, — и стали говорить. Губы Ксении дрожали Взгляд был твердым, тверже алмаза. Солнце купалось в ее зрачках. Жирная, испытующе прищурясь, неотрывно смотрела на нее, изучая, прикидывая, кумекая.

— Вы их снова убили, так, — раздумчиво сказала Ксения, не отнимая ладонь от горла. — Вы за это ответите.

— Где и когда? — рассмеялась жирная девка, запахнув шубку, поежившись. — Все это брехня. Мы безнаказанные. Мы можем совершать любые преступления, и их воспоют и восхвалят. Зимняя Война для этого и придумана.

Багрец пропитывал мешок Ксении, там, где под рогожей прятался живот. Она положила другую руку на живот и оглянулась. Царь лежал на снегу ничком. Царевич — под его грудью, животом. Пули изрешетили Царскую спину. Нога мальчика, торчащая из-под бока Ники, слегка шевелилась. Ксения повернулась к жирной всем телом и лицом, глядя на нее двумя черными провалами.

— Вы снова убили их. — Губы ее шептали медленные слова, голос вылетал с шуршанием, подобно шороху гравия под пятой. — Вы сделали это. Я узнала вас сразу. А ты знаешь... — шепот сошел на нет и взвился опять, - кто я такая?..

— Ну?.. — Маленькие блесны заплывших глазок метались туда-сюда под летящими копьями солнечного света.

Ксения держалась обеими руками за простреленное горло и живот.

— Я — птица, — сказала она горько. — Я — птица, я лечу, и в меня стреляют. Так надо. Так было всегда. Я птица, и вот мои крылья. — Она победоносно оглянулась. — Видишь, какие они широкие?.. Я размахну их, полечу, взовьюсь высоко под облака. Буду купаться в Солнце. Там, в небе, вольно и радостно. Там счастье. Там простор. И в меня целятся, стреляют, пока я лечу, набирая высоту. Я птица, как холодит ветер мои легкие крылья. Я роняю перо. И ты его подбираешь — себе на шляпку, в петлицу шубки. Чтобы жирные щеки щекотать. Я уже не умею говорить по-человечьи. Клекот знаю. Писк. Пенье. Свист. Крик оглушительный. А речь — не знаю. Что такое речь?

Она вскинула лицо к жирной, усмехнулась.

— Речи уже сказали все, уже не слушают речь. Только пенье на полнеба. Чириканье. Свиристенье. Курлыканье. Хохот. Полет. Крик из поднебесья прощальный, — она прикоснулась рукой к руке жирной, улыбнулась печально. Шуба на плечах жирной снова разлезлась, но Ксения уже не смотрела на дынно висящие груди блудницы. Она смотрела в слепяще-синее небо, и зрачки ее сужались от бьющего света, возвращая радужкам первобытную синеву.

— Я птица, — повторила Ксения. — Я просто отдыхаю. Я села на снег рядом с тобой, блудница, в виде краткого замирения. Сейчас я взмахну крыльями и поднимусь. И полечу опять. И вам не поймать меня, не прострелить насквозь. Не перевязать мне лапы. Не окольцевать. Вы не сможете выследить мой путь, ибо непредсказуем он. И я лечу всегда, куда хочу. Прочь отсюда! — вдруг крикнула она дико и не встала со снега — взмыла, птице подобно.

Солдаты сделали шаг к расстрелянным телам.

— Не сметь подходить к убитым! — выкрикнула Ксения и выбросила вперед руки. — Стоять на месте! Иначе сейчас вся ваша одежонка в мгновение ока испепелится прямо на вас! Сгорит! И вы, голые, на морозе, будете закрывать срамные части ладонями, не зная, куда деться, спрятаться от стыда, страха и холода! Я сделаю это! Я умею это!

Солдаты продолжали двигаться, похрустывая сапогами по снегу, к лежащим телам Царя, Царицы, девочек и мальчика. Офицер затесался меж ними; гогот и смешки прекратились, как по приказу, они двигались угрюмо, молча, меря шагами белизну и синеву. Ксения страдальчески свела брови, лоб ее испещрился письменами морщин, и она зашептала часто, жарко, страстно, умоляя, заклиная, светясь вытянутыми вперед ладонями и мученическим лицом:

— Огонь... мой огонь, ну, где же ты!.. Возникни... появись... обними крепко этих людей, Божий огонь, алые крылья... покажи силу свою!.. Люди не верят в Бога. Люди смеются над ним. Люди должны увидеть Его воочию, и я, это я, теперь одна я должна показать им Его. Огонь!.. светлый огонь, взвейся, накажи их!.. Зло должно быть наказано... разве нет?!.. Огонь, неужто ты горишь на свете сам по себе... ты же живой... ты же видишь, что они сделали... не убивай их, огонь, просто обнажи!.. Чтобы оказались они голые... как младенцы... нагие... беззащитные... перед лицом Солнца, перед лицом неба... чтобы озирались, искали, куда бы укрыться... убежать... и пули внутри убийственных коробок оплавь... и приклады сожги... и сапоги их испепели, чтобы они, люди эти, как и я же, босиком... босиком по зиме... с котомой... крича песни... милостыньку прося...

Она вся вытянулась вперед и вверх, сильно натянутой струной, и крикнула, совсем как офицер перед строем:

— Огонь!

Вокруг солдат встало белое пламя. Оно вымахнуло мгновенно, взвилось, взвихрилось языками и струями. Люди оказались внутри огромного костра, заполыхавшего на площади, как рыже-красный, бело-золотой гудящий букет. Пламя гудело, швыряло снопы искр, взметалось под мощно выгнутый синий купол неба. Люди закричали, замахали беспорядочно руками и ногами, пытаясь стряхнуть огонь, убежать от него. Катались по снегу. Вопили. Огонь в мгновение ока уничтожил солдатские гимнастерки, сжег — до кучек, горсток пепла — сапоги; каски лежали на льду, ржаво, обгорело мерцая раскаленным металлом. Люди ощупывали ожоги. Хихикали, прикрывая переды и зады. Зарывались головами, спинами в сугробы, чтобы охладиться, спрятаться от ужаса, от потрясения. Многие щипали себя до крови, чтобы проснуться. Кое-кто порезал запястья ножом. Кто-то визгливо, безостановочно хохотал, запрокинув голову, весело сходя с ума. Кто-то тяжело, недвижно глядел на Ксению, стоявшую с высоко поднятыми руками. Кто-то пытался выстрелить в нее, пристально целясь, цедя ругань сквозь ощерившиеся зубы. Тщетно. Пули оплавились, застряли стальными комьями в магазинах и дулах. Черный офицерик жалко оглядывался. Его команды больше не требовались.

Жирная вскочила с земли, полы ее шубки трепал ветер, алмазики в поросячьих ушках играли на Солнце тысячью огней.

— О, — сказала жирная восхищенно. — То, что надо. Я даже не ожидала. Блестяще. Ты кое-что показала нам. Ты нам нужна тем более. Эти голяки, — она презрительно махнула головой на обнаженных солдат, елозящих по снегу, — теперь твои. Делай с ними что хочешь. Они теперь сумасшедшие и слуги твои. Слышишь, как воют сирены?

Вдали, в горлах и кишках Армагеддона, выло, клокотало, свистело, вспыхивало глухими визгами и сдавленными криками.

— Новые солдаты прибудут сюда. И опять будут стрелять. Не нужны им твои цари, Ксения! Ты владеешь огнем; зачем тебе молиться?! На тебя молиться должны!

Две женщины стояли друг против друга.

Голые солдаты топтались на снегу.

Тела Царской Семьи лежали, подобно дровам свежераспиленным, на серебряном снегу под небом голубым.

Жирная вытащила из кармана шубки крохотный револьверчик, изящный смит-вессон, и наставила его на Ксению.

— Посмотрим, — жестко-железно сказала, вытянув руку с оружием, упираясь дулом в Ксеньину грудь, — как ты себя защитишь на этот раз. В моем барабане пули не оплавились. А может... — выблеснул хищный оскал, — ты, дурочка, сыграешь в русскую рулетку?! Как тогда... та, на сибирском рынке, в мерлушковой шапке... бери револьвер!.. Ну?!..

Ксения молчала. Молчали солдаты. Молчало синее небо.

— Боишься, — выдохнула жирная. — Или нет. Ты не боишься. Ты презираешь. Ты не хочешь играть. Тебе жизнь не игрушка. Тебе смерть не забавка. У тебя все серьезно. Не хочешь бросать карту. Не хочешь надевать маску. Идешь с голым лицом. Плюешь на броню. На защиту. Чем же ты защищена?! — пронзительно, зло взвизгнула. — Чем?!

Подняла руку выше и выстрелила, не глядя.

Пуля попала Ксении в голову. Она упала как подкошенная. Жирная торжествующе рассмеялась. Голые солдаты глядели на них с разинутыми ртами. Зимнее Солнце заливало их потоками золота, и в призрачном и счастливом золотом свете на площади появился мальчик.

Он появился незаметно, за спинами солдат. Он обогнул их нагие, мерзнущие тела. Он обошел сугробы, пробрался мимо убитых Царей. Неузнанно, не остановленный никем, без крика, проклятия или шепота, он подошел к рухнувшей на снег Ксении, взял ее за руку. Отпустил. Рука бессильно уронилась в сугроб. Мальчик сел перед Ксенией на корточки. Поднял лицо, исподлобья поглядел на жирную.

— Что пялишься?! — выплюнула жирная, отбросив револьвер на мостовую, выставив из-под шубы слоновую ногу. — Мертвяков не видел?!

— Моя мама не мертвец, — твердо и сурово сказал мальчик. — Моя мама живая. Она всегда остается живой. Всегда. Она добрая чудесница. Она умеет делать чудо и оживит себя. Или Бог ее оживит. Потому что Бог ее любит. А тебя Он не любит и не любил никогда. Я утащу ее отсюда.

— Не утащишь! — крикнула жирная. — Она мне принадлежит! Ее душа! Ее тело! Не трогай! Мое!..

— Я утащу ее, — с силой повторил мальчик. — Она давала мне есть. Она спасла меня от смерти. Она гладила, целовала и ласкала меня. Она любила меня. И даже если не она родила меня, все равно она моя мать.

Он взвалил Ксеньины недвижные руки себе на плечи, ее костистое угластое тело — себе на спину и поволок ее по снегу. Голова ее мертво моталась. Косы мели дорогу.

Сын нес воскрешать мать, и синее небо освещало ему снежный путь, и Солнце всходило нимбом у него над затылком. Солдаты провожали его глазами.

Разрывы ухали вдалеке.

Цари мои...

2010-03-04T18:49:18Z

(живопись: Владимир Фуфачев, "Уйгур")

КОНДАК КСЕНИИ ВО СЛАВУ ЦАРЕЙ ЕЯ

Я, и только я, видела их. Их больше не видел никто.

Что-то с моим зрением стряслось, пелена упала. Нерв чуда обнажился. Хрусталь во лбу засверкал. Тишина, счастье. Гром и крики — там, за куполом лба. Внутри — покой. Простор. Вижу поля: расстилаются до неба. Перелески, красные, рыжие, песчаные, хвойные, снеговые. Протоки. Бочажины. Излучины ледяных рек. Серебряное на черном. Река похожа на меня: тело белое, худое, долгое, изломистое, ребра торчат — ивняк, тальник, ракиты, — разбросаны руки отмелей. Вижу — звезды летят мне навстречу. Как снег. И я ловлю их ртом. И глотаю. И они во мне, и от них во чреве моем зарождается новая жизнь. Все дети мои умерли. От неба забеременею я еще раз. Влетайте, звезды. Жгите нутро. Хочу Бога своего родить. Он ко мне не идет ногами. Спит в закуте. Отлеживается. Его сильно били. Страшно пытали. Искорежили всего. Кости должны срастись.

А эти!.. Эти появлялись, что ни день. Что ни ночь, приходили. Я уже к ним привыкла. Сперва я увидала мальчика. По сыну страдаю, да. Везде мальчики чудятся, с него ростом, с его лицом. Мальчонка, в ушанке — холодно ведь; челка ровно выстрижена. Выбежал на площадь передо мной, оглянулся опасливо. Сделал знак рукой, махнул в воздух невидимому: мол, иди, иди. Незримый вышел на свет. Китель горел полосами серебра и золота — орденов, крестов. Усы заворачивались в колечки. Сапоги до колен — хромовые складочки, добротная прошивка. У нас в Армагеддоне таких не делают. Я глядела во все глаза. Он подошел к мальчику, обнял его за плечи. Снег слетал на его эполеты, двух золотых ежей. Голая голова. Русая. Ветер. Почему голый лоб у тебя?! Призраком, в пуржистом мареве, повис надо лбом золотой тюльпан с золотым крестом... Они оба глянули на меня. Увидели меня. И то, что я их вижу, поняли. Схватились за руки. Убежали в пургу.

В другой раз я увидела больше. Иду, костры горят. Лисьи хвосты огня в черноте мечутся. Огонь — убитая лиса. Раненая?!.. Хочу руки погреть. У костра останавливаюсь. Мужик, солдат, сжалился, меня отпихивать не стал от огня, флягу от пояса отвязал, мне дал из горла хлебнуть. Напиток ожег мне глотку. Ром?.. Коньяк?.. Наша водка, острая, зубчатая, как пила, едучая. Горло выжглось пустынно, скрутилось судорогой. Тепло разлилось. Солдат уже вожделенно глядел на меня. На мои старые мослы и старые лытки. На мои губы в сети морщин. Ему было все равно. Он был человек и голодал; скучал по ласке. Мне тоже было все равно. Голова туманилась, ладони и ступни горели, хотелось спать. Солдат постучал рукою по ватнику, свернутому около костра в колобок: садись. Посиди, отдохни. Красные глазки его в темноте хитро искрили. Я села на скомканный ватник, солдат обнял меня за шею, я прислонилась головой к его плечу. Ну, целуй. Что ж не целуешь? Он медлил. Его тоже клонило в сон. Костер горел и трещал.

И вот в трещании и высверках костра, над его длинными, стреляющими снопами искр языками появились они. Матрона, женщина высокая, дородная. Шуба распахнута. Под шубой — платье белое, все из чистых кружев. Я такое впервые видела. Один слой кружев, другой, третий; как кружевной пирог — сметана, сливки. Грудь - в глубоком вырезе. Кожа белая, сразу видно — хорошо баба кормлена, ест икру да красную рыбу, северное масло из бочек. Меж грудей — огонек крестика. Червонное золото. Фамильный. Рядом с матроной девочки. Четверо. Длинноволосые, как ангелы. Среди зимы — в летних шляпках. Что ж ты, мать, им ушанки не спроворила?!.. В пелеринках. Ежатся. Радостно подпрыгивают: греются, что ли, или веселятся так. Сначала я подумала, что девчонки на одно лицо. Потом прищурилась, рассмотрела. Разные... Кто пораскосее да погрубее, со степняцким выгибом лба, кто потоньше да пофарфоровее личиком. У девочки, что повыше всех росточком, застыл в темных глазах дикий страх. Губа закушена. Самая маленькая держится ручонками за материнскую шубу. Волосы русые из-под шляпки по ветру вьются. Жалость вцепилась в меня. Выжала как тряпку. Мужчина в кителе, держа за руку уже знакомого мне мальчика, быстро подошел к женщине с цыплячьими девчонками, сгреб весь выводок большими руками. У него не было шубы, он мерз. Я видела, как мелко дрожат его плечи, как сизеют на морозе щеки и нос. Он указал рукой на меня. Все повернулись ко мне. Семь пар глаз расстреливали меня в упор.

Метель поглотила их, как их и не было. Сонный солдат не мог меня поцеловать пьяными губами. Автомат валился с его плеча в костер. Я подхватила оружие, вновь напялила ему на плечо, на грудь. "Какая ты заботливая, — горько ухмыльнулся он, — а я, видишь, дурак и слабак. Ты уж прости мне. Сосну я". Он уснул на снегу у моих ног. Я сторожила его сон и его стреляльную игрушку. Красные искры прошивали черный воздух, как пули. Может быть, они больше не придут?..

Не тут-то было. Они появились. И взяли меня с собой.

Я стояла на паперти площадного храма. Вечерело. В церкви отслужили службу за упокой душ убитых на Войне. Люди выходили из храма, держа свечи в руках у груди. Их могли убить в любой момент. Живые жители еще живого Армагеддона. Горящая свеча в кулаке, у груди — залог того, что все-таки доберешься домой, что не подорвешься на мине, что тебя не разорвет снарядом. Не наведут на тебя танковую пушку. Люди расходятся по домам, неся огни в руках. Милые люди. Родные. Огонь да будет с вами. Я умела раньше обращаться с огнем. Я вызывала его из черноты. Теперь я лишь смиренно наклоняю голову. Несите пламя. Я сама, как века назад, с огнем в руке пойду. Человека искать. Бога встречать.

Сумрачное, гневное небо. Небо разгневалось на нас. Тучи сшибались и клубились. В тучах шла своя Зимняя Война — вечная, бесконечная. Я задрала голову. Вот бы когда-нибудь так прокатиться по земле, чтоб взмыть в небо на одном дыхании, на одном разбеге саней, и въехать в сердцевину небесного боя, ворваться, смять клубящееся серое ничто. Мечтай, Ксения, дура. Мечтать не вредно. Ты уже каталась в розвальнях по белой земле — хочешь еще раз прокатиться?!..

Туча упала с неба, серым клубком вкатилась в переулок. Из тучи вышли они. Опять они. Вся Семья. Они быстро приближались ко мне, как будто летели над землей, гонимые ветром и пургою. Обняли меня живым кольцом. Я видела, как часто дышит матрона, как поднимается и опускается на открытой груди ее, подставленной пурге, золотая искорка крестика. Девочки, замирая от любопытства, потрогали ручонками мою обтерханную мешковину. "А это мешок настоящий?.. В котором картошку возят?.. И мандарины?.."

А вы настоящие или только снитесь мне?!..

Я подумала: призраки; кинула вперед руки. Если пройдут сквозь тела — значит, снова сон. Нет. Не прошли. Наткнулись на живые преграды. На кружево. Теплую детскую кожу. Дерганье плеч. Колыханье волос. Нежное сукно плащиков, подбитых соболями. Царица одернула дочерей: "Не теребите руками Ксению. Видишь, мы нашли ее. Но она все еще не верит в нас. Боится. А мы думали, Ксения, ты ничего не боишься. Нам Царь рассказал, что ты бесстрашная. Правда, дети?..” - "Правда, правда! — хором закричали девочки. — Она ничего не боится! Она может даже... с леопардом сразиться!.." Царь и Царевич всплыли из мрака. "Идем с нами жить. Быть. Будешь с нами?.."

"Буду", — сказала я и наклонила голову.

Так я стала у них вроде как подругой; нянькой; ангелом во плоти. Сопровождала их всюду. Ухаживала за ними. Если их немощи охватывали — кипятила воду в кружке на костре, поила горячим; если им, в бессонных бесконечных странствиях по земле, хотелось отдохнуть — отыскивала им в трущобах Армагеддона заброшенный, разрушенный дом, стирала в талом снегу старые тряпки, клала их на сдвинутые ящики вместо наволочек и простыней: спите, милые, путь впереди долгий, неисходный. Они покорно ложились, подоткнув под щеки сложенные ладони. Засыпали. Все семеро. Я пела им колыбельную. Гладила по головам девочек, царевича. Тата, Руся, Леля, Стася... Леня. Аля и Ника, мать и отец, спали на опрокинутом шкафу, створки его раскрывались, и оттуда выглядывали черными бусинками мыши. Я находила в руинах ржавую кастрюлю, выходила с ней на улицу, в раннюю рань, встречала молочную цистерну, клянчила у шофера молока, безмолвно указывая на пустую посудину. Шофер наталкивался на мои глаза, выпускал руль. Нацеживал мне в кастрюлю молока — до краев. Я вносила его в дом, к спящим. Ставила у изголовья Царицы. Аля просыпалась и, сонная, нежной рукой благословляла меня.

Вся беда была в том, что только я видела их. Я играла с девочками в жмурки и прятки; учила Русю и Тату зажигательным танцам, которым учила меня незабвенная Испанка; возилась с Царевичем, заставляя его кувыркаться через голову и стоять на руках, подобно скомороху; пела с голосистой Стасей церковные знаменные распевы и духовные стихи. Ника, крутя ус, пристально глядел на меня. Улыбался. "Нам тебя Господь послал, Ксения. Мы думали, что... после того, что с нами сделали... у нас на земле никого не осталось. А тут — ты". Сердцу моему становилось горячо. Я обнимала их, целовала в раскрасневшиеся щеки. "Тебе не холодно, Ксюша, ходить в мешке?.." — "Холодно, но я всегда бросаю уголь в топку". У Царя не было шубы. Она осталась ТАМ. На задворках я отыскала ему выброшенный — швы расползлись — дубленый дворницкий шубняк. Он благодарил. Клялся мне. Шутливо целовал ручку. "Ну, повернись, Ника!.. Да к тебе идет!.. Ты так вальяжен в нем!.." Он запахнул вытертой дубленой полой, исцарапанной дворнягами, медали и кресты на груди, на светлом кительном сукне. Теперь он был спасен от мороза. Я радовалась.

Неужели они — всего лишь видения?.. Сны мои?!.. Но я же их зрю, осязаю, обоняю... Какими прелестными французскими духами душится Царица... Где грань между явью и небылью? Если б они были бесплотными душами, как бы тогда Руся, добрая девочка, вышила бы мне на исподе мешка греческую букву "КСИ" — первую букву моего горького имени?

Памяти последних Царей

2010-03-04T16:01:28Z

живопись: Владимир Мицкевич, "Ангел"

ВИДЕНИЕ ЦАРСКОЙ СЕМЬИ

Вижу... вижу...

Силки крепа... кости крыжа...

Витые шнуры... золотые ежи

На плечах... китель режут ножи...

Пули бьют в ордена и кресты...

Это Царь в кителе. Это Ты.

Это Царица - шея лебяжья.

Это их дочки в рогожке бродяжьей….

Ах, шубка, шубка-горностайка на избитых плечах...

А что Царевич, от чахотки - не зачах?!..

Вижу - жемчуг на шее Али... розовый... черный... белый...

Вижу - Ника, Ваше Величество, лунь поседелый...

Вижу: Тата... Руся... Леля... Стася... Леша...

Вы все уместитесь, детки, на одном снежном ложе...

Кровью ковер Царский, бухарский, вышит...

Они горят звездами, на черное небо вышед...

Царь Леше из ольхи срезал дудку...

А война началась - в огне сгорела Стасина утка...

Изжарилась, такая красивая, вся золотая птица...

Стася все плачет... а мне рыжая утка все снится...

Ах, Аля, кружева платья метель метут...

А там, на небесах, вам манной каши лакеи не дадут...

Вам подсолнухи не кинут крестьяне в румяные лица...

Ты жила - Царицей... и умерла - Царицей...

А я живу - нищей... и помру - опять нищей...

Ветер в подолах шуб ваших воет и свищет...

Вы хотите пирогов?!.. - пальчики, в красном варенье, оближешь...

С пылу-жару, со взрывов и костров... грудь навылет... не дышишь...

Кулебяки с пулями... тесто с железной начинкой...

А Тата так любила возиться с морскою свинкой...

Уж она зверька замучила... играла-играла...

Так, играя, за пазухой с ней умирала...

А Руся любила делать кораблики из орехов...

У нее на животе нашли, в крови, под юбкой… прятала для смеху...

Что ж ты, Аля-Царица, за ними не доглядела?..

Красивое, как сложенный веер, было нежное Русино тело...

Заглядывались юнцы-кадеты... бруснику в кепках дарили...

Что ж вы, сволочи, жмоты, по ней молебен не сотворили?!..

Что ж не заказали вы, гады, по Русе панихиду -

А была вся золотая, жемчужная с виду...

А Леля все языки знала. Сто языков Вавилонских, Иерусалимских...

Волчьих, лисьих, окуневских... ершовских... налимских…

На ста языках балакала, смеясь, с Никой и Алей...

Что ж не вы ей, басурманы, сапфир-глаза закрывали?!..

Там, в лесу, под слоем грязи... под березкой в чахотке...

Лежат они, гнилые, костяные, распиленные лодки...

Смоленые долбленки... уродцы и уродки...

Немецкие, ангальт-цербстские, норвежские селедки...

Красавицы, красавцы!.. каких уже не будет в мире...

Снежным вином плещутся в занебесном потире...

А я их так люблю!.. лишь о них гулко охну.

Лишь по них слепну. Лишь от них глохну.

Лишь их бормотанье за кофием-сливками по утрам - повторяю.

Лишь для них живу. Лишь по них умираю.

И если их, в метельной купели крестимых, завижу -

Кричу им хриплым шепотом: ближе, ближе, ближе, ближе,

Еще шаг ко мне, ну, еще шаг, ну, еще полшажочка -

У вас ведь была еще я, забытая, брошенная дочка...

Ее расстреляли с вами... а она воскресла и бродит...

Вас поминает на всех площадях... при всем честном народе...

И крестится вашим крестом... и носит ваш жемчуг… и поет ваши песни...

И шепчет сухими губами во тьму:

воскресни... воскресни... воскресни... воскресни...

презентация

2010-02-23T15:59:59Z

Все прошло исключительно здорово.
Бернару и Елене - гигантское спасибо и наши восторги!
Две сценки выкладываю:
1. писатели: Лидия Скрябина, я, Ильдар Абузяров, Ирина Горюнова;
2. сидим: Ильдар, Ирина, я, а стоит известный коллекционер живописи (у него, кстати, отличное собрание работ Павла Никифорова).
Наделали потрясающе вкусной презентационной еды, а мы с Володей так волновались, что ходили среди народа с бокалами в руках - и ничего не попробовали, и только под занавес - кусочек киша (дивный французский пирог с сыром и лососем :)
Володины работы смотрятся в интерьере квартиры Бернара изумительно.
Были встречи с друзьями - и даже первые живые встречи с любимыми друзьями из ЖЖ - с Сергеем Серовым и его женой Галиной; они, кстати, выложили подборку прекрасных фото вот здесь:

http://sergeserov.livejournal.com/62457.html

Под конец вечера, когда, как выразился Бернар, устроили "прощальное каре" (и жаль, что уже разошелся хороший народ!), я даже почитала немного стихов.
И слушала меня - внимательно - Елизавета Апраксина.
Простите все друзья, которых не могла пригласить на выставку, ибо не всех вместила бы квартира! Но! Бернар думает о повторении вернисажа через полтора месяца, после Пасхи.

ГРАД АРМАГЕДДОН

2010-02-19T18:41:19Z

(живопись: Владимир Фуфачев, "Башня")

…Всей тяжестью. Всем молотом. Всем дном

Дворов и свалок. Станций. Площадей.

Всем небоскребом рухнувшим. Всем Днем -

О если б Судным! - меж чужих людей.

Всем слэнгом проклятущим. Языком,

Где запросто двунадесять сплелись.

Всем групповым насильем. И замком

Амбарным - на двери, где шавка - ввысь

Скулит так тонко!.. безнадежно так… -

Всем каменным, огнистым животом -

Обвалом, селем навалился мрак,

Сколькиконечным?.. - не сочтешь! - крестом.

Мне душно, лютый град Армагеддон.

Из твоего подвала - вон, на свет

Рождаясь, испускаем рыбий стон

В январский пляс над головой - планет.

Да, в метрике царапали: “Арма-

геддонский исполком и райсовет…”

Тех слов не знают. Им - сводить с ума

Грядущих, тех, кого в помине нет.

А я пацанка. Флажное шитье

Да галстучная кройка впопыхах.

С вокзальных башен брызнет воронье,

Когда иду со знаменем в руках.

Так сквозь асфальт - слеза зеленых трав.

Так из абортниц - мать: “Я сохраню!”

Средь серп-и-молот-краснозвездных слав -

Оставьте место Божьему огню…

Но давит Тьма. Сменили ярлыки,

А глыба катит, прижимает плоть.

Ни напряженьем молодой тоски,

Ни яростью ее не побороть.

Ни яростью, ни старостью, - а жить

Нам здесь! Да здесь и умирать!

На площади блаженный шепчет: “Пить”.

И фарисей - неслышно: “…твою мать”.

Нет жалости. В помине нет любви.

Нет умиранья. Воскрешенья - нет.

Ну что же, град Армагеддон, - живи!

В пустыне неба твой горящий след.

И я, в твоем роддоме крещена

Злом, пылью, паутиной, сквозняком, -

Твоим мужам бессильным я - жена,

Да выбью стекла сорванным замком.

Из гневных флагов котому сошью!

Скитальный плащ - из транспарантного холста!

Армагеддон, прости судьбу мою.

Мне здесь не жить. Нет над тобой креста.

Я ухожу, смеясь, в широкий мир.

Кайлом и стиркой руки облуплю.

Продута ветром грудь моя до дыр!

Да ветер больше жизни я люблю.

из "Коммуналки"

2010-02-19T18:22:18Z

(живопись: Владимир Фуфачев, "Рыбка")

ПОЖАР

Лютая, зверья сила огня. Судорга ног - к подбородку.

Страшно, огонь. Вдруг возьмешь ты меня в гулкую рыжую глотку?

Пасть твоя светлая. Зубы остры. Дом наш качается, пьяный.

Так вот горят - первобытно — костры в наших песцовых буранах.

Это Борис наш Иваныч, наш граф, житель крысиной кладовки,

Тощая щепка, - спал, ноги задрав, после крутой голодовки

Так запродав с аметистом браслет, что на паршивую сотню

Снедь закупил и поел на сто лет впрок - хоть сейчас в преисподню!.. -

Гладил рубашки… Дрожание рук, сытости радость тупая…

Как он оставил включенным утюг - плача, сопя, засыпая…

И загорелось в щелях и пазах красной сухой круговертью.

И загорелся в ребячьих глазах дикий азарт передсмертья.

Взрослые - те лишь вопили одно: “Дом бы сгорел этот нищий!..

Иль в новоселье попьем мы вино, иль повезут на кладбище!..”

И, спохватясь, прижав руки ко рту: “Родненькие!.. Погасите!..

Все переможем - всю голь-нищету, только нам дом наш спасите!..”

Шорох - из шлангов - вонючей воды! Гари древесная пряность!

Перед тигриною пастью беды - я, не мигая, уставясь…

Рядом со мною - Петюшка Звонцов в черных трусах доколенных -

Ласковых не докричишься отцов - сгибших, застреленных, пленных…

Рядом со мною картежник Сократ в бязевом женском халате -

Там, в его комнате, знаю, лежат трое - все в дым! - на кровати…

Рядом со мной Киселиха стоит, жесткая, будто двустволка!

Сходен с болотной кикиморой вид, светят глаза, как у волка…

А за лопаткой угластой ее, весь в первобытных сполохах,

Пьяный Валера - дыряво белье, грудь - вся в наколках: эпоха…

Саня, не бойся! Тамарка, держись! Этот пожар - что он сможет?

Он не сожжет поднебесную жизнь - кости земные изгложет.

В небе январском - горелый салют виден сквозь детские веки.

“Жить вам осталось - пятнадцать минут!” Жить нам осталось - навеки.

Что суждено? Вдоль по свету - с сумой?.. В пахоту - слезные зерна?..

…Русый пожарничек, Ангел ты мой.

Спас ты мой Нерукотворный.

из "Ночного карнавала"

2010-02-18T13:03:21Z

(живопись: Владимир Фуфачев, "Битва. Всадники")

ПРАЗДНИК ВИНА В АНПЮИ

В змеегорлой бутыли - слезный мускат

Разбитные щербатые девки нарасхват

Кто из рюмок недоумок

кто из кружек - хлобысь

Изо ртов девичьих втягивайте жизнь

Из губ-крыжовничин хлещите сласть

Все равно нам всем иродам пропасть

А ты зачем инок прибрел на Праздник Вина

Здесь с нами хохоча чокается пьяный Сатана

Ох да это ж племенной кудрявый толстоносый бык

Он веревкой хвоста вертит дерется как мужик

Еще вина тащите спьяните вдрызг быка

На нем девчонка пляшет как лоза тонка

Он ее прободает рогом одним

А я пляшу на столе меж бутылей пьяна в дым

Из Смит-и-Вессона стреляют - в бутылку попадут

А из корзины ветчину да арманьяк крадут

Бедные люди Пейте ешьте все

Несут вам Бога на блюде во всей святой красе

А Бог - это такая священная еда

Она вас всех согреет в метель и холода

Глоток слепого грога

глинтвейна прихлеб

И нож тупого рога во похмельный целит лоб

Запихивайте в глотки мясо лук чеснок

Монахи да кокотки - а всяк одинок

Франция гуляет фифа фу-ты-ну

Ей стоптанной московкой в лобешник звездану

Длинные толстые свечи руби под бычьим хвостом

Намалюй звездами вечер да спрячься за холстом

Да стукнись лицом красным о живое рядом лицо

Жизнь не напрасна если железно рук кольцо

Если нынче

на Празднике Вина

Каждому - мужу -

каждая - жена

А я в толпе танцую

я крепко под хмельком

И в меня плюют виноделы кагором и коньяком

И неужто это я видевшая

мор и дым и глад

Пляшу в цветах и розах

и глаза мои горят

И неужто это ты зревший

пули людей внутри

Со мной в венках танцуешь

от зари и до зари

И шепчешь кусая мне ухо:

ах пьянь ах стерва шваль

Уйду навек с тобою в ночную близь и даль

И там из рюмки Мицара

из Песьего горла

Мы выпьем за Питер пожара

за Катеринбург - дотла

За Сен-Жозеф-Марсанну

Мускат и Арманьяк

За крымскую Осанну

За донской Кондак

За выбитые зубы

За пули в стволе

За то что друг другу любы

Люди

На земле

из книги стихов "Ночной карнавал"

2010-02-18T12:50:24Z

(живопись: Владимир Фуфачев, "Путь")

КАФЕШАНТАН. ПАРИЖ. 1920

Ах, Боже мой, Боже мой, Боже, я в платье блестящем - змея.

Как мы с побирушкой похожи: она побирушка - и я.

Швыряют богатые дядьки смешную, слепую деньгу…

Ах, длинное, с блестками, платье! Сегодня же в печке сожгу…

Куда там! Где б ты ни скиталась, ни жарилась, страшный каштан,

Ни плакалась: милость и жалость!.. - Париж, Вавилон, Юкатан… -

Одна работенка: улыбка, как у ребятенка, чиста -

И - ярость, и - бешенство скрипки, и - танец живой живота…

Сопят толстобрылые морды. И пар - из пастей всех мастей.

А мой позвоночник, что хорда, румянец - ну как у детей!

...в гримерке - раскрашена краской, как терем на рю-авеню…

Моя нынче куплена ласка. Я ночь подарила Огню.

Отыдьте, мальчонки с Монмартра, хлыщи с пистолетской Пигаль.

Моя нынче брошена карта. Я нынче в Париже - мистраль.

Я выйду из кафешантана, на снег в ярком платье шагну,

И нож из кармана достану, и ткань от груди резану.

И выблеснет Солнце! - не тело - снопами пшеничных лучей.

Я в танце, я в песне сгорела, как тьма Боголюбских свечей.

Как сонмы родных - златоцветных - крестов - эполет - и погон…

Пупок мой монетою медной чужбинный ожжет небосклон.

За все я судьбе заплатила собой; я, девица Мадлен.

Оставьте мне глотку и силу - и счастье берите взамен!

Оставьте мне ноги для пляски и ночи для ласки; и НОЧЬ

ДЛЯ СНА О РОССИИ… для сказки, которую слушать невмочь…

…а только лишь спеть… не в канкане - в капкане… в силках - прохрипеть:

На той земляничной поляне, где больно на Солнце глядеть...

ВЫСТАВКА ФУФАЧЕВА В МОСКВЕ

2010-02-18T12:36:11Z

(живопись: Владимир Фуфачев, из цикла "Джазовая музыка")

Последние дни подготовки.
У Володи открывается 20 февраля персональная выставка в Москве - в закрытой, очень интересной и замечательной галерее.
Работы упакованы. Волнуемся.
...и думаю: вот художник счастлив тем, что может написать работу - и выставить, новую, да где угодно! хоть на чердаке. Раньше чердаки и подвалы были весьма почетными выставочными площадками... (А Володя где только ни выставлялся в Москве: и в ЦДХ, и на Кузнецком, и на Беговой, и в частных галереях...)
А писатель? Дорога от рукописи к книге тяжела, и не все ее проходят.
Много запретов, заслонов...
Фуфачев известный художник, а я подпольный писатель :)
Так сложилась жизнь.
Может, мне скоро понравится быть новым андеграундом...
А выставку везем очень, очень сильную. Живопись и графику.

Из "Тибетского Евангелия"

2010-02-17T19:32:28Z

(скульптура: Николай Погорелов, "Обнаженная")

Путник, приговоренный врачами старик, уходит из дома - он идет к Байкалу, чтобы в последний раз на него посмотреть.
А другой Путник идет на Восток. Тоже на Восток. Только его путь гораздо длиннее, и ушел из дома он две тысячи лет назад.
Могут ли пересечься оба пути? Если да - то как?
Еще не зная ответа на этот вопрос, только ВИДЯ И СЛЫША, я пишу эту историю.
Я серьезно отношусь к апокрифам. Апокриф - чистая поэзия. Это благодать для художника. Я не богомаз, и не икону пишу. Я вижу картину внутри себя - и пишу картину. Я не компилирую, не выдумываю, не приставляю черты характера одного к внешности другого, чтобы в результате "кропотливой работы", похожей на раздумья гоголевской Агафьи Тихоновны ("если бы губы Никанора Ивановича да приставить к носу Ивана Кузьмича..."), получить СВОЕГО героя. Я вижу - и свободно фиксирую вИдение.
Но это только мой способ жить.

Гляжу на затылки людей. Склонились над походным очагом. Людей немного. Считаю их, как коров, по головам: один, два, три, четыре человека. И пятый с ними – мой господин, Исса Пресветлый. Волосы одного человека падают длинными лохмами в котел с едой, огонь в очаге подпаливает прядь, и в душном воздухе палатки из овечьих шкур пахнет горько, прогоркло. Другой, ростом повыше и в плечах пошире, в ярко-розовом, расшитом тусклым желтым жемчугом тюрбане, раскладывает на кожаном полу палатки войлок, овчины и одеяла, связанные иерусалимскими женщинами из шерсти белых тонкорунных баранов. Третий осторожно снимает с потной головы надоевший тюрбан, чешет виски и темечко отросшими за время долгого перехода ногтями, гладит смоляную, в крутых завитках, бороду, нежно гладит бок длинногорлого кувшина. Кувшин лежит на коленях у него. Так гладят, томясь и глубоко, пьяно дыша, женскую ягодицу, женскую круглую грудь. А не мертвую глину. Вижу, он хочет выпить вина. Жадно дрожит. Он истомлен долгим путем.

Четвертый, уже свернувшись в клубок наподобье старого кота, подложив руки под щеку, спит на расстеленной кошме. Он сладко спит и раскатисто храпит. Блестит золотая серьга в его грязном смуглом ухе. Его шерстяной головной платок цвета ощипанной мертвой курицы валяется подле. Конец платка досягает до огня. Тот, кто гладит кувшин, отодвигает платок ногой, чтобы не воспламенился.

Что делает пятый? Он стоит на коленях перед горящим очагом, сложил руки на груди.

Молится усердно, погружен в молитву. Так ведро погружается в глубокий колодец. Я вижу сверху его нежный ровный пробор и тускло блестящую, светлую медь волос; вижу сгорбленную в поклоне спину и одновременно – грудь, облеченную в холщовый плащ. Гибкая хорда позвоночника чуть выпирает из-под живых, льющихся складок плаща. На его лице и руках дорожная пыль. Пальцы вздрагивают, губы шевелятся, веки набухают слезами – он молится.

И я, Ангел Господень Незримый, вижу и слышу его молитву.

Ибо это мой мальчик и мой Господь; и я послан хранить его и наблюдать за ним.

Он не видит меня, ибо я невидимо лечу над ним, стою над ним, как столб теплого воздуха; иной раз он меня чувствует и поднимает ко мне лицо, и я вижу с высоты, какая у него тонкая лицевая кожа: видно, как в мочках ушей ритмично бьется кровь, толкаемая молодым сердцем, как переливаются двумя громадными розовыми опалами гладкие, безволосые щеки.

Смешной пух уже пробивается у него под подбородком. Это признак того, что завтра мальчик станет мужчиной.

Я же Ангел, реющий над питомцем моим веселой стрекозой в пустом и чистом, палящем небе, под сводами разбитых в степи и в горах шатров, я – ни мужчина и ни женщина; я та сущность, что может, для людей, стать и мужчиной и женщиной, как они того захотят, внезапно, в ночи, увидя пламенного меня и в страхе Господнем беседуя со мной.

Четверо путников – иерусалимские купцы; они идут на Восток, торговать и процвесть благодаря удачному торгу, и отрок увязался вместе с ними; снаряжен маленький караван, всего семь верблюдов, это не так много, много больше караваны на Востоке бывают: до ста верблюдов – ханский караван, двести верблюдов – караван Великого Канишки, раджи роскошного Кашмира. Купцы взяли с собою мальчика, они пожалели его: мальчик прибежал к ним в слезах, жаловался: “Меня женить хотят, и чтобы хозяйством я занялся, и чтобы детей моих жена моя мне рождала! Я же хочу иного!” - “Что же ты хочешь?” - спросили его купцы. “Я хочу видеть священные звезды! - дрожа голосом, ответил отрок. - Я хочу взойти на высокую святую гору, как на крышу храма, и оттуда трогать плащ Бога моего голой рукою и обращать прямо к Нему речь мою!” А кто ты такой, чтобы обращать речь свою к Богу нашему, строго спросили купцы? “Я сын бедной Марьям и старого Иосифа, и я один знаю, что я сын Бога моего!” - дерзко выкрикнул юноша. Купцы склонили друг к другу головы в цветных тюрбанах и сбивчиво, ворчливо зашептались: а, этой Марьям?.. этой, что забеременела на стороне и понесла, а от позора спас ее святой старец... это ее первенец?.. да, дерзкий мальчишка... но как глаза горят у него!.. возьмем, братия, авось он поможет нам в пути, ведь он молодой и сильный, как молодой горный баран... будет мешки таскать с товаром, будет поить верблюдов на постоялых дворах...

Я слышал их шепот. Я видел, согласно наклонили головы свои они, и безусый мальчик радостно засмеялся: взяли! Взяли его в дальнюю, святую дорогу!

И видел я, что матери своей Марьям он не сказал ничего. Не прощаясь, он ушел из родного дома своего; собрал нужные в дороге вещи в маленькую котомку, гребенку не забыл, головку чеснока зачем-то, понюхав, в котому сунул; а еще на тонком вервии сохла под потолком засоленная намедни домовитой Марьям длинная, как сабля, рыба; и ее мальчик с веревочки сдернул, и, полюбовавшись ею, как охотничьим ножом, тоже бросил в дорожный узелок.

Красные отблески огня прыгают по лицам, рукам. Лижут алые, кровавые отсветы стены палатки, из козьих и бараньих шкур сшитой. Трое нагнулись над горячей пищей, четвертый спит; пятый все молится. Трое терпеливо ждут, когда мальчик кончит молиться. Его молитва бесконечна. Молитвой Богу своему он сыт и пьян.

Не выдерживает купец в розовом, как морская заря, пышном тюрбане; помешивая ложкой варево, он тихо зовет: “Исса! Благородный Исса! Ужин готов!” Рыжие волосы мальчика флагом струятся на плечи. Грудь и живот слегка приподнимают холстину хитона – он часто, как в простуде, дышит. Прервали его молитву, и я вижу, как огорчен он. По склоненной шее катятся капли пота. Он вспотел, будто дрова рубил. Отирает пот с шеи твердой, крепкой маленькой рукой.

“О да! Господин, прости меня! Трапеза наша...”

Он глядит на кувшин с вином, что любовно обнимает чернобородый купец. Улыбается. Подставляет руки, пригоршню. Черная Борода глядит непонятливо. Мальчик смеется:

“В руки мне вина плесни!”

Борода возмущенно трясет головою: еще чего выдумал, озорник!.. а только сейчас возносил Богу молитву!.. - но мальчик продолжает пристально смотреть, и глаза Черной Бороды прилипают к глазам мальчика. Угли в очаге переливаются кроваво, шуршат, резко вспыхивают синими сапфирами, какие заставлял придворных ювелиров вставлять в тяжелые перстни давно почивший с миром царь Соломон. “А коли горячего ему сейчас в ладони из котла плесну!” - запальчиво кричит, сидя на корточках и обернув к Иссе и Бороде лохматую голову, тот, кто варит вечернюю похлебку.

Ложка брошена в котел. Черная Борода, неотрывно глядя в глаза мальчика и не глядя на кувшин, льет, льет красное сладкое вино в подставленные руки. Старик на кошме зычно храпит. Розовый Тюрбан резко встает, отдергивает полог палатки. За висящими вонючими шкурами – белое вихренье. Белые жуки летят. Белая мука изобильно, страшно сыплется из дырявого сита небесного. Снег.

“Сне-е-е-е-ег!” - кричит мальчик и вскакивает на обе ноги, с вином в пригоршне. Вино капает ему на подол плаща, на сандальи, заливает шипящие угли. Слышен звон колокольчиков. “Караван идет!” - кричит Розовый Тюрбан, голову наружу высовывает. Исса медленно, стараясь не расплескать вино, идет к двери палатки, его нога, обвязанная тонкими ремнями старой сандальи, ступает в россыпь белых гусиных перьев. Снег. И правда снег. Исса выходит из палатки под снег и ветер, и Розовый Тюрбан жадно, откинув холодной рукою шкуры, следит за ним, а Черная Борода цедит ругань сквозь зубы, а Длинные Космы греет руки над очагом, кладя их в пар, идущий от котла, как в мех адского серого зверя с двумя головами, живущего далеко на севере, в Гиперборее.

Исса – на ветру. Он – на просторе. Он видит: вдали горная цепь, за спиной – тучи, налетающие с близкого моря. Всего три верблюда, о нет, и четвертый поодаль; такой же маленький караван, как и их. Кто они? Ты знаешь, кто эти путники, о Исса. Ты ступаешь к ним ближе, шаг, еще шаг, еще шаг по свежему, мятному снегу, - о, донеси вино, не расплескай.

Красные капли падают на снег. Исса подходит к первому верблюду, животное уже встало на колени, чтобы хозяин мог свободно сойти на землю. Перед Иссой – старик, снег бороды летит над золотом, медью, изумрудной парчою царских одежд; и на могучем, как шелковый стог, тюрбане – малютка-корона, выкованная из чистого золота. Исса дышит хрипло, я слышу его дыханье. Я слышу дыханье старика-царя. Откуда сей царский поезд? Куда бредут? Двое спутников важно сидят, не слезая с верблюдов, меж мохнатых, изукрашенных самоцветами горбов. Драгоценные камни вплетены в зверью шерсть. От толстых верблюжьих губ пахет молоком, слюной, солью, ветром. Третий верблюд стоит вдали, словно бы боясь приблизиться к царской свите. Исса, сощурившись, видит: сидящий на нем черен лицом, - эфиоп, а может, туарег, а может, нубиец. Царь, укутанный в жесткую, как сталь, негнущуюся парчу, делает шаг к мальчику. И мальчик поднимает ладони с налитым в них вином – он донес его, донес! - и выливает, подняв высоко руки, на голову степного чужака-царя, на его корону, на тюрбан, и кровь течет по лбу, и кровь плачет, стекая по щекам, и кровь вспыхивает и горит на сусальном золоте парчи, и царь ловит ее в ладонь и окунает в кровь губы.

“Мальчик мой, - шепчет царь, и я слышу его шепот, - я увидел тебя! Какой ты стал большой и красивый! Мать хорошо кормила тебя. Ты ведь ничем не болеешь? Здоров ты?”

Руки Иссы в винной крови. Он вытирает себе красными ладонями лицо.

“Я здоров, хвала и слава Богу моему”.

“Мы идем в пустыню, чтобы там, среди песков, под звездным небом, предать души наши в руки Бога нашего, Царя Царей”.

“Хорошо. Идите. Я буду молиться за вас. Мы все будем молиться”.

Царь чужой далекой земли приближает лицо свое к лицу Иссы и крепко целует его. И тут же начинают звенеть все до единого колокольцы, привязанные к шеям и хвостам верблюдов, и чернокожий принц, что поодаль сидит на темном как ночь верблюде своем, улыбается, и зубы его вспыхивают ярче белой молнии, озаряя ночь, и снег, и тучи, и двух царей земли – молодого и старого, целующего его. И горная долина, усыпанная сумасшедшим снегом, слышит громкую песню – это путники поют Иссе хвалу:

“Славься, святой отрок Исса! Славься, поем радость тебе! Легко иди горящими стопами по ледяной земле! Руками горящими лед сердец отогревай! Славься во веки веков, Исса, сияющий Царь, Сын Человеческий! Ты Сын Божий, и колокола бьют тебе, и систры и тимпаны звенят, и цимбалы, арфы и наблы музыку к звездам возносят! Радуйся, Исса великий, ты увидел тех, кто у колыбели твоей пел зимнюю песню тебе! И вот снова зима, и прощальную песню поем! Иди в далекий, великий путь! Путник ты, Исса, и вечно путешествие твое! Не остановишься никогда! Ноги по земле ступают, ноги по небу летят! Ангел с тобою в дороге, слава, слава, слава тебе!”

Я услыхал, как цари далеких земель запели про меня, и по моей незримой спине побежал невидимый пот, крупные капли; и закапал тот соленый пот на землю, снег прожигая, и капли попали на лицо Иссы, на ладонь Золотого Царя и на ноздри верблюда. Верблюд повел ушами, яростно завертел хвостом, копнул ногою наметенный снег – и, оттопырив губу, плюнул в сторну юрты! И попал слюною в нос хитрого дозорного, Розового Тюрбана, что башку круглую, атласную, розовую как лотос, выставил в ночь, ветер и снег, чудеса наблюдая!

А они, все пятеро, пели: пел Исса во все горло, весело и заливисто; пел Золотой Царь, дрожащим, надтреснутым, как старый кувшин, ветхим голосом; пели два чужедальних царя, восседающих на двугорбых и смирных верблюдах; пел, и голос доносился издали сквозь белохвостую метель, чернокожий принц, и я, Ангел Господень, один знал его имя: его звали Таор, принц Мангалурский, и родом он был из Южной Индии, из Джаггернаута, из земли Ориссы. Потому и кожа его черна была и гладка, как смоляное варево для лютой степной казни, когда в горло бедняге льют расплавленную смолу; как у священного Бога Вьясы-Кришны, кожа лица, рук и всего тела была у него, и на лбу у него сиял крупный, величиной с лягушку, изумруд, а под горлом, в яремной ямке, - огромный кровавый рубин, цвета свадебного сладкого вина.

Так пели они все! Колокольцы звенели! Снег летел и дымился во мраке! Очаг догорал!

“Ужин остыл! - беспомощно, жалко крикнул из палатки в святую ночь Розовый Тюрбан. - А вы все поете!”

Да, они все пели, и счастливое светилось храмовой свечою в ночи лицо Иссы, и холод налетал черными тучами с севера, и знал я, Ангел Господень: еще долгий путь в снегах и раскаленных песках ждет, еще тысячу раз скажется торопливая, пылкая молитва, еще сто тысяч раз полетит стрелой, острым гибельным камнем проклятье тому, кто несет под ребрами, под ветхой одеждой дорожной – любовь. В того, кто несет любовь, всегда бросают камни. Звените, колокольцы. Мотайте башками, верблюды. Мы готовим ужин в путевой палатке на полдороге между Иерусалимом и Дамаском, а с небес идет снег, и вдали – тайга, и за хребтом – соболя спят в дуплах могучих, как столбы храма Иерусалимского, железных кедров, и никакие врачи и палачи тебя уже не поймают, святой мой мальчик, не изувечат, и волки, поджимая хвосты, подходят к пустому зимовью, и далеко, далеко еще Святое Озеро, Синий Глаз Земли, холодно и одиноко глядящий в черное звездное небо.

Петр Старчик

2010-02-14T18:42:33Z

Позавчера у нас в мастерской был гость - певец, поэт Петр Старчик. Петя, Боже, сколько лет сколько зим! Сидели, ели жареные вареники с грибами, гоняли бесконечные чаи с лимоном, и Петя сетовал: ах, не надо бы лимон, это получается лимон с чаем, а не чай с лимоном, - но все равно этот кислый горячий чай, варенье крыжовничное... Петя сейчас живет в Николином Погосте, напротив Балахны. В доме расстрелянного священника. И иногда - в Москве, у дочери. Последние детки у Пети - тройняшки, и его к ним не пускают!
Живет в селе, в снегах. У окна - +5, а на печке - +30. "Лена, у тебя лишней книжки стихов нет? Все ведь раздала!" Книжка нашлась - последняя: Петя, тебя ждала. Володя показывал этюды. Потом я пошла к компьютеру и переписала Пете на диск свои стихи и прозу - у него в деревне компьютер есть...
Вспомнили... кого только не вспомнили! О. Георгия Чистякова. Ольгу Седакову. Марину Ивановну, ее Париж. Да и многих русских парижан. Плевицкую. О. Владимира Чугунова. Федора Михайловича...
Мою "Юродивую", - не роман, а стихотворный цикл. О, вот надо его как-нибудь показать здесь... И Петр кричал: "Лена, как это у тебя здорово! "И, космата, под вагоном продавая плоть свою, крикну мертвым миллионам: Дураки, я вас люблю!" И все повторял: "Дураки, я вас люблю, как это хорошо сказано, как хорошо..." А потом - очень весело и хитро: "А - мертвым миллионам? Тебя, Ленка, обвинят запросто в труположестве!.." Мы хохочем, я чай подливаю... Хорошо посидели.

Простите!

2010-02-14T17:50:17Z

(живопись: Гульнур Фуфачева, "На закате")

Простите меня все, Христа ради, кого вольно или невольно обидела.
Простите мне.

СПАС НЕРУКОТВОРНЫЙ. ИКОНА

...Когда из мрака, из сумасшествия,

Из первого и второго Пришествия,
Из раздвинутых ветром сфер,

Из борьбы неверий и вер,
Из компьютерных игр запутанных,

Из сокровищ, в чулки закутанных,
Из ветров, что солью буранною

Жестко сыплют в грудь деревянную -

Вдруг - Лик - остановись. Замри. Он не в апсиде. Он не в нише.
Он просто - у тебя внутри. Он ясно виден. Также - слышен.
Он золотой и бледный. Так традиционно малевали
Иконописцы - за пятак собрата-пьяницу в подвале.
Власы стекают по щекам. Он узнаваем несомненно,
Натурщик, проданный векам за трешку матерью-Вселенной.
Прокуренная желтизна тяжелых скул, слезами, жиром
Залитых. Жизнь Его - одна пред перенаселенным миром.
Он просто нищий человек. Кто шьет Ему прозванье Спаса?
Вон - из пивнушки - в мокрый снег, без вопля, возгласа и гласа.
И, бормоча, что мочи нет, и, бессловесней всякой твари,
Он месит ботами проспект, участвуя в планетной сваре.
Его потертое лицо мерцает, не находит места…

И вдруг над лысиной кольцо зажжется в темноте подъезда.
Сусальный, рыжий ореол, жарптичий, наподобье диска!
…А хор вопит, что Ты ушел,

Но жил меж нами.

Слишком близко.

День рожденья Поэта

2010-02-03T22:09:17Z

(живопись: Владимир Фуфачев, "Ночь")

Дорогую и изумительную Ольгу Ермолаеву -
С ДНЕМ РОЖДЕНЬЯ!

...родней сестры, владычнее княгини...
...только счастья и света, Бога и света желаю.
...это и есть, по сути, стихи. И вся наша жизнь.

Мастерская Крюковой

2010-02-03T20:10:42Z

Извещаю всех любимых друзей, что я открыла сообщество "Мастерская Крюковой".
Поняла, что для записей профессиональных, показов того, что делаю, раздумий о художестве нужно особое пространство, отдельное: там будут рассказы о том, что СЕЙЧАС пишу, над чем работаю, и - фрагменты текстов, и - попытка уловить и запечатлеть неведомое сиянье образов. И, конечно, планы. Эскизы. Задумки.
Словом, нормальная Мастерская - я стою и пишу, а за спиной у меня стоят и глядят на мой холст :))

адрес сообщества :

http://community.livejournal.com/pishu_knigi/

Имея такое (другое) пространство, мне будет легче высказываться в дневнике (в ЖЖ) обо всяких моментах жизни, с писательством не связанных, выкладывать в ЖЖ стихи и уже законченную прозу... а впрочем, все едино :)
Просто теперь будут два журнала.
Я пишу странно: то быстро, просто чудовищно быстро, то медленно и тяжело.
Странность еще в том, что я делаю ОЧЕНЬ МНОГО эскизов, и работаю сразу над несколькими вещами. Но есть всегда та, которая звучит лейтмотивом.
...в Мастерской легче будет показывать ПРОЦЕСС.
Если я буду делать это в ЖЖ, я могу его очень загромоздить :)
А так - может, кому-то от Мастерской моей будет польза :)
Люблю всех и обнимаю.