кудряшки

ОБОРОТЕНЬ #против насилия АНТИУТОПИЯ 7


***

Дорогие люди, время наше кануло. Что толку о нем говорить? Не вернешь. А вот я, языком своим без костей, его вам - возвращаю. Плохое было время, на части разымалось, разваливалось на глазах. Земля наша пыталась склеить его чем угодно: дыханьем далекого Бога, золотыми нимбами забытых святых, приказной волей и державной силой; везде и всюду неведомую, забытую силу наращивали, вздували незримые мускулы, кричали: глядите! мы становимся крепкими! мы опять становимся славными! мы - герои! мы - возрождаемся! встаем с колен! разгибаем спины и поднимаем головы! - и, да, мы снова вставали с колен и поднимали головы, а может, думала я изумленно, завтра мы снова на колени встанем и шеи согнем? И все это повторяется, повторяется во тьме времен больно и странно? Время распадалось. Не пространство, а время. Время, ржавое, в коросте, на глазах вдруг очищалось, как по молитве, и сияло обновленным, святым золотом, и мироточило, и так же страшно, вдруг, затягивалось свежей пленкой красной ржавчины и ледяной лжи. Люди, что управляли нами, а мы глядели на них с надеждой и тоской, хорошо умели командовать, разделять, властвовать и награждать; они плохо умели вникать в отчаянную печаль и помогать настоящему горю, потому, что слишком много горя валялось везде по нашей земле: под всеми заборами, во всех канавах. Кто-то пировал и жировал, а кто-то плакал, согнувшись в три погибели, на забытой церковной паперти. Впрочем, так было всегда. Я благодарила Бога, что я в моем времени, богатом печалью, не одинока и на паперти милостыньку не прошу; что делаю в жизни то, что люблю. И живу с тем, кого люблю. Это и было подлинное, святое. Мои стихи и моя семья - это и была моя земля, и она не была подвержена распаду и тлению. Мне так казалось.

Пока жива я и моя семья, думала я, жива будет и моя великая земля. Пусть она болеет. Пусть она страдает. Она всегда болела и страдала, ну и что? Мы же на ней выживали. Выживем и сейчас.

А жестокость? Да всегда зубами скрежетала. А злоба? Да всегда за шкирку хватала. А ложь, подлог, подмена истины - фальшивкой? Да всегда пожалуйста! Разве этого не было во все века!

Мир все больше становился обманом, а я бодрилась и хорохорилась, молясь умирающей правде. Сила моей земли, страны моей? Да это же наше искусство! Вот, родную землю топчут ноги родных художников, и я тоже художник! И муж мой - художник! Пусть мы последние художники, наплевать! Рождаем мы боль и красоту, и, как Гойя, свои Капричос, и, как Бетховен, свою Оду к Радости, и, как Гораций, Овидий... Что Гораций, что Овидий? Мы - это мы. Мы - сами по себе! Мы не повторяем никого, и нас повторить нельзя!

Нельзя тебя повторить, Леличка, нельзя, шептал мне муж и улыбался. Нельзя, во веки веков, аминь. А я во все глаза глядела на его новую картину. Она тихо стояла на мольберте. И глядела на меня. Она глядела на меня из тьмы двумя яркими золотыми глазами. Голый стол. Шторы задернуты. На столе два золотых яблока. Они глядят мне в сердце. Не шелохнутся. Катятся из тьмы. Штора прозрачна. За крестовиной окна - призрак. Человек за стеклом закрыл глаза, его лицо искривлено болью. Он голый. В одной холщовой повязке вокруг бедер. Его заносит снег. Его глаза закрыты. Может, он слеп. А яблоки зрячие. Сейчас они скатятся со стола. Я буду их подхватывать, ловить. Прижму к груди. Все. Твой Бог, избичеванный, голый, в крови, молчит в метели за черным крестом окна. Твой Рай окончен.

***

Думать, не надо было думать о волке. А я думала. Я выдыхала слово - а оно, как запах или ветер, немедленно долетало до Ветки, и вот уж она, катая его меж губ и зубов, не выдыхала его ответно, неслышно - орала на весь белый свет! Не думать, об этом не думать, станет худо, надо быть выше, надо плевать на все это с высокой колокольни, - где бы еще такую колокольню найти. Или, может, найти учителя, что научил бы крепко, нагло оскорблять? На железное зло отвечать стальной злобой?

Слушайте, люди, а что такое оскорбление, кто мне объяснит? Где граница между злостью и злобой? Ну да, я сама сейчас догадаюсь. Злость, она временная, она проходит, вспыхнула и погасла, а злоба - та всегда с тобой. Злоба у человека в кожу, в сердце въедается. Многие с ней, наверное, родятся. И так живут. Мучительно это, так жить. Немыслимо.

А ведь живут же.

Злобные. Это про них говорил наш забытый Бог? Ну, что они, которые злобные, они - грешники?

Стать волком! Стать как он! Не дать себя в обиду! У него зубы, и у тебя зубы!

А у тебя, на минуточку, крепче, острее и сильнее! Ты одним смыканием пасти - не только чью-то жалкую глотку, время перегрызешь!

Человек-волк. Волк-человек. Ветка бежит за мной, да кто она такая, твердила я себе, жалкая бабенка, ну, кропает стишки, все мы кропаем стишки, я вон тоже кропаю стишки, и толку? А есть настоящий, сильный волк. Нам всем не чета. Может, это он, Сильный Волк, взял да стал человеком, и оборотился в Ветку, и преследует меня? А она, Ветка, и знать не знает, что Царь-Волк в нее вселился; может, и мучится от этого темно и страшно, ничего не понимая, и мечется по снежному полю жизни, и пытается лапу свою, ой, ногу, в следы всех чужих быстрых лап поставить, уместить!

Ветка, да это ж все чепуха. Птичье чириканье. Даже не думай! У нее пройдет. Она просто заболела, и болезнь пройдет. Она заболела мной, ну и что? Пусть себе болеет! Спадет неистовой злобы жар! И стыдно ей станет!

Все пройдет... пройдет и это...

Настоящий волк, я чувствовала это, там, за деревом, за скалой. За поворотом. Он Высший Человек, который перерос себя, человека, и превратился в Высшего Зверя. Я слышала его рычанье. Оно опьяняло. Если он позовет - за ним пойдут многие. А куда он уведет? На край пропасти?

...вся земля туда рухнет, ой, нет, не надо, прекрати молоть чушь, иди на кухню, тебя зовет муж, дети ждут твоего обеда, вот над смертью твоя победа, и столько в тебе одной бьется сердец, столько душ, и ты на земле свою песню поешь не за страх, не за куш.

Волк, он тоже поет. Он воет будь здоров. На всю землю слыхать. Он - последний зверь? Да, может, и последний. Нет, не последний. У последнего, по Писанию, будет семь голов, и огонь и дым увьется по ветру из семи его пастей. И шкура его будет огненная, красная. Страшно! А пасти-то - волчьи. Это просто у нас в глазах слезы замерцают, сквозь их соленую радугу один волк превратится в семерых волков, а зачем же у него еще и десять рогов? На краю черной пропасти - зверь! Павлуша, возьми с полки ту книжку, да, ту, толстую, старинную, кожаный корешок, золотые оттиснуты буквы, да почитай из нее мне, ну там, в самом конце! В каком конце? В конце мира, Паша. В конце мира.

Там блудница на Звере едет. Крючьями-пальцами ему в красную шерсть вцепилась.

На огне верхом сидит! Скачет и плачет! Зверь-то под ней живой! Жизнь! Жалко!

Господи, Леличка, кого тебе жалко? Это чудовище? Ну брось, все это древние сказки, все на свете это сказки, стихи, это же просто миф, виденье...

Виденье, Паша, это видение... я это вижу...

Да это просто костер горит. А баба прыгает через костер. А тебе чудится - едет на красном волке! Глупости какие!

Жалко... Паша... он живой... он же... дышит... с языка капает слюна... глаза горят... хвост по ветру летит... он царь... да, царь... он - владыка... волк...

Лелька! Я тебе сейчас корвалол накапаю! На тебе же лица нет! У тебя же... сердце...

Паша, что за ним стоит?

За кем, Леля? Что с тобой?

...он царь, а за ним стоит - тьма.

***

Стать таким же, как человек! Таким же - как...

Как кто?

Да кто угодно.

Кто угодно другой: самый красивый, самый умный, самый пламенный, самый... самый...

А не стал никем.

Так волком и остался.

...лучше уж остаться волком, чем стать никем!

Надо быть самим собой. Зачем ты хищник?

А не хочу ягодки собирать, травку жевать. Я - живого мяса хочу! И чтобы оно орало и плакало! Тогда - вкуснее!

...и все же ты поднатужился - и стал человеком. Хоть на миг!

Человечицей. Стихи завыл, запел.

Стихи, это красиво. Это люди умеют.

Так повою. И еще так, и еще вот так. Песня моя слеплена из чужих кровавых кусков! Песня моя - лоскутное одеяло! Только вместо старых лоскутов сшито оно из обрывков чужих судеб, из подхваченных зубами на ходу ошметков чужой боли, чужого счастья; из сочащихся живой кровью заплаток чужой кожи, из чужих стонов и вздохов, одиноко летящих из тьмы.

...Ветка, да ты сама-то можешь песню сложить или не можешь? Свою? И больше ничью!

Могу! Могу! Могу! Мо...

А где же любовь?!

Нынче смеются над ней! Тычут ей пальцем в лицо!

Песня рвется из горла. Далеко летит волчий вой.

Повторяет кого-то несчастного, дальнего. Забытого.

Точь-в-точь, хоть слова и другие.

Травля. Гон. Ольга хочет стать волком. Она - волк, и я - волк! Сойдемся в чистом поле, два волка! А что для этого нужно сделать? Как человеку - в волка оборотиться?

Искусство оборотня велико и страшно. Тебе оно не по зубам! Ты идешь по улице, шатаясь, слезы слепят тебе глаза, ты видишь все хуже. Ты заходишь в чужую открытую дверь, это дверь кафе, тебя обнимает тепло, ты заказываешь чашку кофе, садишься за стол и плачешь. Тебе нужно вина, но вино ты стесняешься заказать: кто-нибудь знакомый увидит, разнесет на весь город: Лелька Еремина в кафешке одна сидит, винцо потягивает, любительница абсента, ну-ну, мы же говорили, этим все кончится, женским алкоголизмом, сначала психушка, потом воровство, у бедняги Волковой хренову тучу стишков сперла и не краснеет, потом вина-коньяки, потом наркота, и вперед, финиш близок. Ты выпиваешь кофе одним глотком, крепко жмуришься, из-под прижмуренных век по щекам ползет стыдное, соленое. Беда - это соль. Сон. Травля! Гон! Сейчас откроется настежь дверь, и медленно, тихо войдет этот проклятый зверь.

Подняться. Бросить монеты на барную стойку. Выбежать. Бежать по-волчьи, закусив губы. У тебя тоже есть зубы. Есть. Есть.

Но тебе, как ни старайся, оборотнем не стать.

Для этого надо повернуть время вспять.

И войти зародышем в чужой бабий живот. И родиться ею.

Той, что так пытается стать тобой, злея, косея, на ветру пламенея.

Осведомители появлялись, как грибы после дождя. Они пьянели от слухов. Ольга Михайловна, а вы знаете... Я знаю! Спасибо! Отстаньте. Не отставали. Шли следом и пороли чушь. Слежка! За поворотом ночлежка! Стукачи! Да ведь вы не держали свечи! Что? Не слышу! Громче! Она говорит, пишет и кричит, что я - кто? Дура! Дуреха! Дурица! Курица! Дурища! Головешка с кострища! Что она еще сказала? Ей что, этого мало? Может, сразу прямо так, матерками? Со слезой, с воплями, с носовыми - в пальцах - платками!

Ольга хотела стать волком и сама загрызть Ветку, а стала дурой.

Просто дурой - в Веткиных плетущихся быстро и сумасшедше, как бухарский, на спор, а ну, кто скорее, бабенки, разноцветный ковер, пестрых, птичьих, коровьих и овечьих, воющих и режущих, наспех слепленных, простудных-обветренных, полных грубостей и визга, воплей и бесчинства, бесконечных, бедных, пестрых, рваных стихах.

...просто - дурой. Простодырой.

Где там волк! Он убежал.

А ты, колченогая баба, не смогла побежать по его следу.

Я себе говорила, шептала ночью себе: смеется тот, кто смеется последним. Павел спал, лицом вверх, я просыпалась и глядела в ночи на любимого. Мне повезло. Какие там волки! Со мною мой человек. А я с ним. Надо прижаться покрепче, уснуть. И все. Так все просто.

Так... все... просто...

***

Люди, готовы ли вы слушать дальше мой печальный рассказ? Или вы сами хотите, тут, без меня, в тишине, в молчании, попить вина?.. а может, кофейку?.. Боже мой, у вас есть и кофе… какое чудо, счастье… Неужели - настоящий? Будете заваривать, и мне чашечку налейте. Я вам буду очень благодарна. Как важно на свете быть благодарным кому-то. Благодарность - это память. Все остальное - пепел. Все сгорит. И мы с вами. Где сейчас Ветка, спрашиваете?.. о, погодите, не спрашивайте… это слишком страшно, больно… она бы сама к вам сюда пришла, если бы вы ее пригласили. Но вы нашли меня, вынули из тайника, и вот я здесь. И слушайте, ибо даны уши, чтобы слышать. Чтобы слышать правду. С правдой на груди легче умирать.

Я вплывала в призрачную Сеть и отчаянно билась в ней. Но глаза мои еще не слепые были, не рыбьи, не затянутые белыми бельмами, еще - видели это.

...ах, хорошие деньги взяла ты, подруга, за горе мое! Я тону - чтоб тонула я, сколько тебе заплатили?! Ты, продажная торжница, грязью белье-шелковье все испачкано, будто собакой копалась в могиле! Ну, руками ты, граблями, деньги греби к животу! А Блаженной смени на Шалаву, на Шлюху ты имя! Пусть счета твои пухнут! Зато у меня на счету - вихри-звезды Вселенной, и что дуре-мне делать с ними! Видишь, дохлая ты! Кто же клюнет на падаль, на труп! Я живая! Побрызгать, забрызгать водою живою зенки мертвые, синь червяков этих, губ?! Ты меня предала - зомби, корчись над золотом, воя!..

...Оля, Оля, вы осторожней на поворотах, вы правда организовали во Всемирной Сети платное преследование Виолетты Волковой? Берегитесь, если этому вонючему делу дадут ход, мало не покажется. Кто даст ход? Да сама же Волкова и даст ход! Вы что, Оля, не знаете, что однажды у нее было сразу три суда! Она к судам привычна. Остерегитесь! Она богатая, у нее много денег, не то что у вас, она всех адвокатов скопом купит! И нашенских, и заграничных! Каких пожелаете!

...я богаче, чем ты! Я по крови богачка! Я вся русская, пылкая, ты же вся - нерусь! Не нужна мне твоя золотая подачка! Красоту я ловлю в прапрадедовский невод! Да, краду рыбарей, волгарей, печенегов, диких половцев, всех Пересветов, Ослябей! Нахватала, заимствовала горы снега, рук мужицких объятья, цифирь астролябий! Урвала, ухватила - сдалась ты мне, дура! Рвешь рубаху - а я рву в клочки синь зенита! Над тобой заклекочут прощальные куры, надо мной - соловьи: это я знаменита!

...знаменита, знаменита и бессмертна, Ветка, блин горелый, бессмертная Ветка, шепотом, сотрясаясь от горького смеха, повторяла я. И снова звенел телефон. И снова я с трудом улыбалась: Волкова? новые стихи? обо мне? подлые? оскорбительные? да что вы говорите! Нет, еще не читала. Но прочитаю непременно!

...войн ты не разжигай, ты, княгиня поганая Ольга! Да, поганая! Я не боюсь древнекровного слова! Погань, погань и есть, и тебе уже княжить недолго. Полетишь ты по вольному ветру гнилою половой! Изолгалась! А там полыхает война красномясо! Ты меня опорочила - хочешь войну опорочить?! На костре я сгораю, я гибну в пылающем плясе, так строчи же об этом стишки, плюй слова между прочим! Вот горят твои, Ольга, роскошные княжьи палаты. Выбегаешь во двор, рвешь седые старушечьи косы. Видишь кровь?! Это я тобой, злюка, распята! Лей же, гадина, слезы!

...гадина, да, сидела и лила слезы. У гадины в клетке костей билось живое сердце. Но о живом сердце непонятной гадины мало кто думал. И меньше всего о нем думала Ветка.

А может, люди, наоборот, о нем-то она больше всего и думала? Для волка самый лакомый кус - чужое сердце, что толкается, безумно бьется под ребрами. Растерзать зубами грудную клетку - и вот оно, живое, горячее. Налетай! Рви, грызи!

Алё. Алё. Я слушаю. Это Виолетта? Да, это Ольга. Привет! Опять прости? Да за что - прости? Я ведь уже простила тебя. И не один раз. А сто раз. И опять простить? За эти стихи? Но там же… нигде нет моего имени…

Как же, есть! Есть! Ольга - разве это не имя?! Все же и так догадываются, что это - ты!

А может... это другая Ольга... не я...

Ну, если имя нашего царя не называют, а о нем всячески говорят, все и так догадываются, что он - наш царь!

...мучительша, ты пригвоздила меня к скале! Прометею подобно! Иль нет, ко кресту, и в кровавейшей мгле шепчу я: «Прощаю…» - надгробно! За деньги ты, став палачихой моей, вгоняла мне гвозди в ладони! А кто же заказчик? Он что, из людей?! Он зверь - на границе агоний! Ура, догадалась: продажная тварь ты, Ольга! Портовая шлюшка! Но, Ольга, люблю тебя так же, как встарь, хоть нынче ты стоишь полушку! Тебя за копейку снимает матрос. Ступай же с ним в эту таверну! А я распускаю созвездия кос и больше не нюхаю скверну!

Отовсюду, со всех сторон валились на меня Веткины стихи. Да она сошла с ума, шептала я себе, сколько же она строчит, так много ненависти в рифму, и так много красивых и славных имен, ведь это же графомания чистой воды, это моря, реки, ручьи и лужи стихов, она сама в них скоро потонет, - Русь, Борея, Гондвана, Лемурия, Атлантида, кариатида, град Китеж, Египет, кораллы и пряности, Афанасий Никитин, шалишь, уехал в Париж, Людовики и Хлодвиги, Аттилы и Аларихи, молебны, алые паруса, Ассоль, каменная соль, Америка, Кремль, Донбасс, цыганский пляс, Сирия, Бетховен, Мария Стюарт, колода карт, Владимир Красное Солнышко, ботинок Хрущева, Валентина Терешкова, мать-героиня, халат сатиновый синий, Сибирь, имбирь, осетры, опять костры, костры, костры, на которых опять горит, пылает, сгорает она - мученица - вечная Жанна - одной ей осанна - в огне нету брода - дочь трудового народа! Ты, подложи ты вязанку в огонь! Да святую меня, подлюга, не тронь! Все во мне, звездной, чисто и свято! А грязным катам - приходит расплата!

Мне хотелось зачерпнуть этот словесный борщ расписным половником и щедро, в глубокую миску, налить тому, кто никогда еще никаких стихов в жизни не читал. И пусть хлебает. А я на него погляжу.

Странно, все так странно. Ну, еще, еще погляди на себя со стороны. Отдались от себя. Рассмотри себя. Такая судьба. Ты все та же? Или ты другая? От кого, от чего я - себя - сберегаю?

А может, не беречь... под гусеницы лечь... и пусть переедет танк... отдам странную жизнь - за так...

Господи, моя любовь, да где же ты...

И раздался звонок. Очередной. Там, на другом конце туго натянутого пространства, вспыхивал и гас тоненький голосок, то и дело переходящий в визг. «Олечка! Серебряная моя, яхонтовая! У меня к тебе большая, громадная просто даже, огроменная просьба! Давай встретимся! Ну правда! Надо поговорить!»

И я сказала «да».

И мы встретились. На поминках.

***

На забытой войне в широких южных степях, вы о ней слыхом не слыхивали, друзья, а война эта, жадная волчица, пожрала тогда много безвинных людей, погиб поэт Иван Птица. Наш земляк. Его застрелил снайпер. На годину собрались друзья. Одноклассники, однокурсники, газетчики, знакомые мужики, с которыми табак смолил и водку пил, и мы, писатели-поэты. Родня накрыла столы в заштатном кафе. Принесли и расставили по столам, по белым скатертям, как водится, честь по чести, по-русски, поминальный обед: кислые щи, гречневую кашу с мясом, компот, пироги. Нас рассадили. Воткнули в вазы салфетки. Рядом взвихрился воздух. Ветка Волкова уже тянула к себе стул, ножки стула с визгом процарапывали мраморные плиты.

«Олечка, Олечка, ну вот мы и встретились! Ура! Лапочка! Как ты прекрасно выглядишь, красавица, душенька!» Здесь все прекрасно выглядели: молча сидели, затянутые в черное. Ветка кокетливо поправила на коленях искристую, с люрексом, короткую юбку. Поддернула ладонями, думала, незаметно, а все увидали, обвислые тяжелые груди в нахальном, совсем не поминальном декольте. Пододвинулась ближе ко мне. «Ах, Олечка, я так хотела с тобой поговорить!» Говори, кивнула я и постаралась улыбнуться. Мне это удалось. «Леличка, ну что мы с тобой как два павловских гуся на гусиных боях! Это просто Хиросима какая-то! Нагасаки, блин! А если по-хорошему! А?!» По-хорошему - что, постаралась тихо и спокойно спросить я. И это мне удалось. «Как что! Ну ты же попросила у меня прощенья! А я - у тебя! Давай в знак окончательного примиренья поцелуемся!» Как, зачем, здесь? «Да, здесь! На глазах у всех! В такой день! День памяти нашего друга! Ивана! Он погиб на священной войне! Каждый, там убитый, священен! Иван - герой! И наш поцелуй будет - такой священный знак! Все увидят, что мы любим друг друга! Ну не так, конечно, как ты подумала, ха, ха! Мы же не лесбиянки! Давай!» И не успела я опомниться, как она схватила меня за руку, близко притянула к себе и коснулась намазанными алой помадой губами моего рта.

Мне показалось, рот у меня загорелся. Я отвернулась и незаметно вытерла губы ладонью. Люди за нашим столом замолчали, положили ложки и вилки и молча смотрели на нас. Ветка изломанно, мелко захохотала, на самой высокой ноте, и стекла в окнах задрожали от ее хохота. «Ну вот и ладно! За это надо выпить! Ссора, драка, мир!»

Она подмигнула незнакомому мужчине за столом, он ловко сорвал с водки пробку, серебряная струя, перевиваясь, сначала ударила в Веткину рюмку, потом в мою. Ветка подняла рюмку и хотела было стукнуть ею о мою, да спохватилась, воскликнула: «На поминках не чокаются!» - и, хитро блестя в меня острыми, жгучими глазами, быстро выпила. Я выпила тоже. Водка встала у меня поперек горла. Кашель задушил, как астматичку. Я еле прожевала кусок селедки. Ветка глядела на меня, губы ее лукаво изгибались. В углах глаз вздрагивали лапки морщин. Я сидела слишком близко к ней, и я вдруг увидела, как обреченно испещрено мелкими, тоньше паутины, морщинами ее смеющееся, нарумяненное лицо. Неведомая, жалкая жалость стиснула мне сердце, как зубами. Прокусила. По-волчьи. Я захотела выпить еще водки. Но пить не стала.

Поэты выходили и читали стихи в память убитого Ивана Птицы. Вызвали Ветку. Она выскочила и стала читать, как всегда, зазывно повизгивая на высоких нотах. Я слушала и ничего не понимала. Снаряды, огонь, Антихрист, Христос, Моцарт, соловьи, мишени, архангелы, Верден, Гитлер, камыши, утки, рыбы, рассветы, закаты, Бисмарк, Геббельс, Троя, опять Троя, всегда сгоревшая Троя и троянский конь, коня, дурака, водят за веревочку, снова несчастный Моцарт, его опять отравляет сучий потрох Сальери, бомбежка, Киев, Дрезден, Гамбург, Лондон, кровь Дона, кровь Волги, кровь Амазонки, взорванный аэропорт Токио, Яго и Отелло, Борис и Глеб, Ахилл и Гектор, костер до неба, война до победы, не было всему этому конца, да где же здесь убитый Иван, потрясенно думала я, в этом нечеловечьем стогу земных имен и яростных событий, и чертовы грабли рядом валяются, где тут сокрыт, зарыт бедный, застреленный влет солдат Птица и память о нем? Склонив головы, терпеливо слушали родные. Ветке вежливо похлопали. Вызвали еще поэта. И еще. Вызвали меня. Я прочитала короткое поминальное стихотворенье. Оно было сурово и горько. В нем было очень мало слов.

Поминки закончились. Народ не расходился. Разбросались гости по залу, приютились за неприбранными столами. Беседы, болтовня, байки, и еще выпить охота, и что, мужики, скинемся? Мы сидели с Веткой рядом, за нами чужие мужики поминали Ивана, и все горячей и бессвязней звучали их голоса. Ветка искрила аляповато подкрашенными глазами, передергивала плечами, беззастенчиво поправляла под платьем лямку лифчика. «Ах, Олечка! Поэты такие сволочи! Я вот что-то вспомнила, как мы в Матрешки ездили. Ну, в Матрешки, в усадьбу декабриста Крюкова, ты же знаешь! Ну, там гостиница, поэты, конечно, после концерта надрались… и я с ними немножко выпила, ха-ха! Веселая ночка! Утром садимся в автобус, домой ехать, а я кричу на весь автобус: эй, народ, эге-гей, шофер, заворачивай обратно, я в номере трусы забыла! Так, блин, в чем смех-то, это я не для смеха все орала, я их и правда забыла! А может, поэты, сволочи, своровали! А-ха-ха! Долго ли до греха!» Я не могла смеяться. Мне было не смешно. Ветка поднесла к губам рюмку. Пригубила водку. Вытащила из крокодильей сумочки пачку мятных дамских сигарет и закурила. Положила ногу на ногу, демонстрируя всем круглые голые коленки. «Хорошие, блин, поминки по Ивану получились. На пять с плюсом! Лелька! А знаешь что! Давай и правда любить друг друга! Нет, я не пьяная. И пошла ты в задницу, что косишься так, я не про Лесбос твой! Все вы на нем, на Лесбосе, дуры бабы, помешаны! На древней дури - нынешние дуры! А я просто тебе - про любовь. Ну хватит уже вражды! Давай - любить! Ведь это же так просто, елки!» А как любить, прохрипела я. «Да очень просто любить! Стихи давай друг другу посвящать! Ты - мне, я - тебе! В Сети давай сердечки друг другу ставить! Гулять давай вместе, бродить… выпивать! Коньяк хороший, вино французское, итальянское! А ты - будешь мои стихи в столичные журналы пристраивать! А я - твои вслух читать! Ну, тебя пропагандировать! Рекламировать, короче! А ты - мои читай! За мной не заржавеет! Я проставлюсь! Бутылка шампанского за мной! Да что я, вру я, целый ящик! И вместе наконец-то будем выступать! Ну ведь близнецы мы! Как ты не поймешь до сих пор! Ты из себя глухую-то не корчи! Все ты слышишь, все понимаешь! Ну как? По рукам?!»

И Ветка протянула мне маленькую ладошку. Накрашенные ногти поблескивали. Хитрые пальцы подрагивали.

Я глядела на эту руку, что моталась над столом с грязной посудой передо мной.

Я почувствовала себя немытой тарелкой.

А женская, в маникюре, рука превратилась в когтистую лапу.

И серая шерсть густо покрывала костлявое зверье запястье.


кудряшки

ТЕРМИНАЛ. Новая книга стихов опубликована в Питере и Москве!





Радуюсь, люди. Книга стихов ТЕРМИНАЛ - на портале Хохлев.ру в Санкт-Петербурге
https://hohlev.ru/poeziya/elena-kryukova-terminal-kniga-zhizni
и на портале АРТ-РОСА в Москве:
http://art-rosa.ru/news/newsread/news_id-8125

Книга непростая. Актуальная. Всеобщая. Одновременно очень личная, страшно интимная. Всякая-разная. О чем?
Вот про название спрашивают, мол, что это.
ТЕРМИНАЛ - переход.
Немного стихов покажу здесь, и тогда все ясно будет.
ОБОРОТНЯ - продолжу, да. И проект ОБНАЖЕНКА - тоже (в моем аккаунте в ЖЖ).

ВОЗВРАЩЕНИЕ ОТТУДА

Хочу вернуться - туда.

Хочу вернуться - оттуда.

......................................................

Ну какие твои года?

Жизнь целуй, жемчужное чудо!

Ты кусай ее жаркий пирог,

Десны жадным соком кропящий!

А щербатый церковный порог -

То для дряхлых, нищих, пропащих...

А до старости - далеко

По ночам не крутит суставы

По утрам кипятишь молоко

Для ребенка всея державы

Захочу - и еще рожу

Захочу - возьму из детдома

Жизнь пока за подол держу

Эта дура мною ведома

Только вдруг в безгласной ночи

Пред холстом что отцом закрашен

Руки вздымутся - две свечи

И глаза станут - две свечи

Станет холоден мир и страшен

И в себя загляну до дна

Тьма

Метель

Фонари

Остуда

...................................................

И пойму я

Что я - одна

И уже вернулась

Оттуда


СПАСИ

Ах, спаси меня, милый мой, ну давай спаси.

Ну давай лучше я спасу сразу всех -

И тебя, что катит колесом по Руси,

И тебя, что кутается в пёсий мех.

Только деньги! Вы все привыкли о них

Да о них! Отовсюду ими вопят.

Ими шепчут, клянутся, дают под дых,

Их стреляют, за красными флажками - волчат.

Ах, спаси меня, я не хочу туда.

О, спаси меня! Я не хочу одна.

Ты обнимешь: ну что ты, с тобой беда,

Снова плачешь, давай-ка не плачь, жена.

Это только зеркало. Озеро. Сон.

Ты несешь меня в зеркале на руках.

Из любви - в палату, где никто не спасен.

Из любви - в палату, где ярость и страх.

Отражаю я зеркалом страшный стон.

Разбиваю я сном зеркальный кошмар!

Я - больна?! Той проказой весь Мiръ спален

И снесен, и прихлопнут, ладонью - комар.

Все растерзано, милый. Все заражено.

Карантин? Тарантино?! Сними кино!

Лиф сними и трусы, ведь уж все равно,

Мой стрип-бар, старушье веретено.

Ребра режут больничную духоту.

Зубы режут - в оскале улыбки - боль.

О, дыши! Не дыши! Перейди черту.

За чертой - там навеки будем с тобой.

Мiръ, любимый, сожрал стоязыкий яд.

Распоясался, предал, издевкой жег!

Пропади же, сгинь, не вернись назад,

Кто глумился, бил, заносил сапог!

Кто Антихрист, а имя иное нес

На груди. На ланитах. На раменах.

Кто дышал огнем, кто брехал, как пес,

Кто по крышам ходил в чужих временах.

Мой болящий Мiръ. Зараженный свет.

Ойкумена проказы. Корона войны.

Непотребная девка дала обет -

Не видать отныне слепые сны.

Мы внезапно прозрели! Да поздно нам.

Мы толпою пойдем на закланье овец.

Нас казнит козявка, мошка, бедлам,

Сумасшедшая плесень шепнет: конец.

Милый, зеркало... Ближе... Вся отражусь

В этом жалком осколке, в битом стекле:

Я такая в Мiръ уже не рожусь,

Краля полунагая, навеселе.

Донеси до сиротского ложа меня.

Положи на койку. И рядом сядь.

Без тебя, ты знай, не прожить и дня.

Без тебя, пойми, мне ни есть, ни спать.

Значит, баста! Так кончается все

Человечье. И только Божье одно

Замерзает. Катит в ночи Колесо:

Зодиака молочное веретено.

Задыхаюсь. Лицо твое надо мной.

Оно фосфорно светит в хлорной ночи.

Бормочу: будь со мной до конца, родной.

Только что-нибудь говори. Не молчи.


***

Всепожирающее Время!

Ты мощной музыкой кричишь.

Ты конницею надо всеми

Летишь. И улетаешь в тишь.

Твой реквием теряет ноты.

Теряет кости ксилофон.

А обочь конного полета

Твой колокольный красный звон.

Ты оглянись. Там войны катят.

Наотмашь бьют цари - царей.

Там Бог протянет ветошь платья

Последнему из рыбарей.

Всепожирающее Время!

Я в зеркале сейчас - одна:

Девчонка малая меж всеми,

Богам и людям не нужна.

Девчонка в раме, амальгаме

Истертой, только б не разбить,

Меж Воскресеньем и ветрами

Не разорвать тугую нить.

Мне камень не швыряй в затылок!

Ведь зеркало все отразит,

Запомнит. Времени обмылок

В ладонях грязных заскользит.

Ах, пианино - песня чтобы,

Чтоб музыка... на веки веч-

ные - у счастия и гроба,

близ тонких, на пюпитре, свеч...

Альбом сияющий и Детский,

Чайковский, нежный, золотой,

В ночи рыдающий, советский,

Педаль - монетой под пятой...

Всепожирающее Время!

Я по тебе схожу с ума.

В больничное вдевают стремя

Меня - и лечат задарма.

И вот они, мои Капричос,

Гравюры Адовы мои -

Огнем в меня глядят, набычась,

Юроды, полные любви.

Я каждого так обласкаю.

Я песню каждому спою.

Я, музыка, тебя не знаю,

Но все играю - на краю!

Над пропастью... там нимбом темя

Предсмертное - освещено...

Всепожирающее Время,

Уйди. Тебе же все равно.

И новый, сумасшедший Гойя,

Бродя меж коек и хрипя,

Чертит железною рукою

Людей - его, тебя, себя!

Затем, что живописи учен.

Затем, что знает наперед,

Поверх изломов и излучин,

Поверх надежды: всяк умрет.

Жизнь надо каждую оставить -

Зане торжественна она.

Жизнь надо каждую восславить -

И песню лить струей вина.

О, сумасшествия беремя,

Пророчий оголтелый дар...

Всепожирающее Время -

Костра тяжелый, ветхий жар.

Так!.. все сгорим дотла в кострище.

Все ляжем в землю и уснем.

И там богатый станет нищим,

И в полночи светло, как днем!

Любимые... жизнь - хромосома,

А смерть брюхата нами вновь...

Вот руки - Детского альбома

Игра: обида и любовь.

Забудь ту боль, что причиняли

Тебе - врачи и палачи!

Лежи ребенком в одеяле.

Кричи! а может быть, молчи.

Летит молчанье надо всеми.

Молись. Люби. Возьми в ладонь

Всепожирающее Время -

Всесокрушающий огонь.


ЧЕРНЫЙ КОРИДОР

В метро, трамваях - оглашенный хор.

Заснешь - а пот холодный - твой венец.

Мы все пройдем тот Черный Коридор.

Качаясь. Воя. Из конца в конец.

Мы пролетим - тот коммунальный, тот

Вокзальный, тот кабацкий, тот чужой,

Последний тот, когда, распялив рот,

Лишь воздуха востребуешь душой.

Последней тьмы дощатый Коридор.

Лечу, и задыхаюсь, и хриплю.

Ворую жизнь.

Я самый жадный вор.

Я больше жизни

эту жизнь люблю.

Как бешеная, в черноте лечу.

Из тьмы - что самоцветы - сонмы глаз.

А дальше - свет... Я дальше не хочу!

Пускай во тьме - да только среди вас!

Пускай во мраке, в заводской грязи!

Пускай в бараке!

Пусть не по плечу

Мне нищий Мiръ - останови! спаси!

И сохрани!

я дальше не хочу!

Сужается дегтярное кольцо.

Кончается мне отведенный срок.

А дальше - свет.

И мне глядит в лицо

Осмеянный,

Оболганный мой...

..............................................................

...Бог

Вот я - перед Тобой

Ты еще не видел меня нагой

Я не красавица

берет меня стыд

Гляди - грудь детьми выпитая

висит

Неужто горела подо мной

любовная постель

Это корабль

он подло сель на мель

Это старый зверь

ему давно пора

Под выстрел

да любима зимняя нора

Да снова на брюхе где ребра торчат -

Мертвые сосцы

для мертвых волчат

А я ползу по насту

а я еще скулю

А я еще живу

а я еще люблю

А я еще Господи

пред Тобой сою

Больничная голая

дыша как в бою

Прошла я Черный Коридор

из конца в конец

Дай мне в награду

Мой детский леденец


***

я люблю тебя уходящий

улетаю вслед за тобой

здравьем пышущий и болящий

и ледащий хоть волком вой

я люблю тебя вдаль плывущий

исчезающий за кормой

Белопенный призрак словущий

все зовущий домой домой

я люблю тебя повторяю

я люблю - и еще - люблю

я люблю - от края до края

стеклорезом - да по стеклу

я люблю на могиле плачу

фотография - под стеклом

мой стакашек бумажный зрячий

ну помянем - под ветерком -

всю любовь под крестом зарыли

а она воскресла - одной

лунной ночью во славе и силе

вон стоит у нас за спиной














кудряшки

ОБНАЖЕНКА. #зеркалопоследнихдней



Вот работаешь иной раз над такой фреской, которую уже не счистишь никаким ядовитым раствором, никакой краской не зальешь, если бы даже и хотел.
В этой вещи вот пошла Обнаженка так Обнаженка - не то что душу нараспашку: людское страдание нараспашку.
Вчера была премьера на портале Владимира Хохлева (Санкт-Петербург).
https://hohlev.ru/poeziya/elena-kryukova-volchi-pesni
И вот показываю здесь.
Здесь - кому? Кто случайно забредет сюда?
Да. Пусть будут Волчьи Песни здесь, в Живом Журнале, потому что они - живые.
Я в последние времена стала работать открыто. Даже слишком открыто. Я ничего уже не боюсь, не страшусь. Я должна спеть, что назначено.
Не могла не написать к премьере предисловие. Вот оно. Так понятно происхождение Песен:

НЕ УБЬЕШЬ

Мы никуда не денем из жизни страдание.

Религии мира на протяжении тысячелетий стараются утешить нас, избавить от мучений. Но все равно со слезами мы часто едим горький хлеб свой.

В существовании страданий на земле в последнее время - не будем с точностью исчислять его годами или веками - наблюдается очень опасная тенденция.

Усиливается агрессия. Сгущается насилие. Пышным ядовитым цветом расцветают ненависть, злоба и месть. Своего ужасного часа поджидает затаившаяся внутри времени новая война.

Что может сделать в этом случае художник? Он может только написать такую картину на эту животрепещущую и опасную, "неудобную", "неуютную" тему, которая заставит задуматься не одержимых ненавистью о том, куда мы идем, и которая сможет дать понять одержимым злобой: их видят, их знают, и их смогут обезвредить.

Зло вечно так же, как и добро.

Вспомним Гете: "Я - часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо", - говорит Мефистофель Фаусту.

Благо ли месть и война? Исчезнет ли ненависть, если любовь встанет, чтобы не дать ей дорогу? И куда придет общество, если мы дадим полную волю злобе и насилию?

Я написала книгу стихотворений "ВОЛЧЬИ ПЕСНИ" не только для того, чтобы в очередной раз заклеймить зло. Это вещь сложная, в ней много пластов сознания, уровней бытия.

Насилие в семье. Граница между жизнью и убийством. Человек и зверь. Скоморохи, что смеются над апологией страдания. Тайны природы, в том числе и природы зла. Ужас обреченности. Картины нетленной красоты земли. Все это есть в "Волчьих Песнях", и я рада, что мне удалось их спеть.

Но главное в "Волчьих Песнях" - даже не изображение насилия и ненависти.

Главное в них - любовь.

Ее, драгоценную, из нас не вытравишь ничем. Никакими жестокостями и смертями.


кудряшки

ОБОРОТЕНЬ #противнасилия АНТИУТОПИЯ 6


Мы часто теряемся, столкнувшись с хитростью и злобой.
Не знаем, что делать.
Мы обращаем лицо наше к радости, к довольству и наслаждению земному, кричим: радость! радость! где ты!
И правда, где она? Где - любовь?
Стоя прямо перед ненавистью, мы и ее, ненависть, спрашиваем тихо: где ты, любовь?
И я так спрашивала ее. И я так стояла перед ней.
Я понимала: мне надо переплыть этот ужас, а сейчас я бессильна.
Бессильна?
Тяжелыми пластами ложились впечатления. Память работала - ей ничего другого не оставалось делать.
Я говорила себе: запоминай, потом ты, художник, сделаешь из этого фреску, скульптуру, фильм, и многие узнают в них себя и свое страдание.

***

Погоня, погоня. Я чувствую, за мной гонятся. Я стыжусь назвать имя преследователя. А может, преследовательницы, ведь это баба. Женщина, Оля, женщина, как ты можешь так презрительно обзывать женщину. Я выходила из тела, моя душа зависала надо мной, и я могла говорить о себе самой чужим голосом. Она, ну, то есть я, Ольга, она, глупышка, почему-то думает, что ее преследуют. Об этом пишут в чудесных толстых обтрепанных книжках, старинных медицинских учебниках, что пахнут свиной кожей и салом, и коркой ржаного хлеба, и мылом, и воском, и тысячью обслюнявленных пальцев, что их бесконечно листали: студент, ты не сдал анатомию, ты не сдал психиатрию, двойка тебе в зачетку. На выцветших, хрупких, как сохлые вафли, страницах старинным, чугунным шрифтом оттиснуто: МАНИЯ ПРЕСЛЕДОВАНИЯ. Ха, ха! Ольга ничего такого не боялась. Никакого преследования. Если надо, она могла развернуться, грудью пойти на того, кто гонится за ней, и с ходу дать ему в лоб. Или в глаз! Короче, в торец. Куда уж кулак попадет. Однажды хулиган впрыгнул в песочницу и стал издеваться над малышом. Ольга подбежала, ярость захлестнула ее, она не успела из нее выплыть и крепко ударила парня кулаком в конопатую рожу. Рыжий парень опешил. Чуть не упал. Он ростом был выше Ольги, ветер трепал его красные волосы. Ты, сказал он грозно, а ну... Громко заревел, потом пронзительно завизжал маленький мальчик, перемазанный в сыром песке. Рыжий парень размахнулся и ударил Ольгу в грудь. Было очень больно. Потом ее завалила, как землей, тьма. Ольга очнулась, лежа на песке. Соседские тетки стояли рядом и причитали: хорошо, на рожу башмаком не наступил, и руки-ноги не сломал, радуйся!

Нет, за ней и правда гнались. По-настоящему гонятся, ну я же чувствую. Я что, бесчувственная дура? Но хитро так гонятся, осторожно. А чтобы не заметили. Идти по следам - волку это счастье! Он наслаждается. Это его маленький праздник. След в след, да чтобы я не увидела, и чтобы никто не заметил. А что? Разве поставить лапу след в след карается законом? Для зверя нет людских законов. На то он и зверь. Мощное чутье. Его нос. Нос говорит ему: это пожива. Это - добыча!

Настигни, убей и сожри.

Ольга стала пищей. Всего лишь пищей. Нет, люди, я не пища! Я не хочу ею быть! Я ночь, я облако, я сновиденье. А может, этот чертов зверь - сомнамбула? Ему не спится. Он выбежал из елового зимнего леса. Вбежал в каменный лес. Синий блин луны на черной сковородке неба. Люди спят. Я тоже сплю. Полночный звонок в дверь. Кто там? Почтальон. Вам телеграмма. Из прошлого. Распишитесь! Я настежь открываю дверь. Я в ночной рубахе. Когда это было? Или еще только будет? Или было в стихах?

Стихи, наша кровь, наша жизнь. На стихи люди поют песни. А волки поют дикие, страшные песни, безо всяких стихов. И без слов.

Их слова - их кровь.

Их вой.

Поёшь еще, значит, живой.

Она уходила, но волк настигал. Она петляла между каменных деревьев, между рек и ручьев, путала тропы, рыдала вслух и смеялась громко, в небе было слыхать, - волк повторял ее слезы и смех. Добыча, ты будешь сопротивляться? Или ты так и умрешь, оплеванная, оскорбленная? Всеми покинутая? Всеми забытая? Да забывайте меня на здоровье! Я живу на свете не для вас! Не для людской похвалы или людских плевков! Затопчите меня, на куски разорвите! Вы меня все равно запомните.

Волк гонится. А за ним гонится толпа.

Любовь, ну, где же ты?! На могилах любящих - кресты, кресты... На могилах любимых - снег и трава... А любовь - вот она, восстала: жива...

Люди безжалостней зверей. Ольга это уже понимает. Ольга заранее всем все прощает. Да, за мной гонятся! Да, это волк! Ах, простите, это не волк! Я ошиблась! У вас просто такая же серая шуба, мехом наружу. И сапоги, как желтые когти, блестят на морозе, на солнце. И глаза у вас, о, эти глаза! Уйти от них скорей! Убежать!

Я убежала, и сегодня я чудом спаслась.

Мне мои друзья однажды, за рюмкой дешевого коньяка, рассказали старинную сказку о волке. Один из друзей побывал в южных степях, там ему сказку сию нашептали, он и запомнил. Как нарочно для меня. Для нее, молчаливой Ольги. Ольга, подперши рукой щеку, сидела, нежно глядя на желтоглазый коньяк, и внимательно слушала. Жили-были две бабы на селе, дружили, вместе суп варили, мясо жарили, на пирушках кружку зелена вина выпивали. Не разлей вода. А одна баба уж больно песенки петь любила; в поля-луга уйдет и там запоет; а к ней на песню аж все дикие звери из лесу сберутся! Выйдут из чащобы волки, лисы, медведи, тесно обсядут красивую бабу, а она сидит на березовом пне да им поет-заливается. И они ей все, звери, подвывают. И медведя черного баба гладит-целует, и лису милует, и птицы у ней на плечах сидят и вместе с ней поют! И раззавидовалась той бабе подруга. Пошла к ведьме, а та обратила ее в волка. Сказала: перекувырнись через девять воткнутых в землю ножей и через девять живых огней, и волком станешь! Так завистница и сделала. Оп-па, кувырок, прыгнула из воздуха наземь, а это уж волк! Лапы передние сильные, а задние еще сильнее, да слишком напоминают человечьи ноги: гнутся в суставах, приседают гибко. Вот вышла красавица ввечеру на лесную опушку. Запела опять. Потянулись на песню звери. Кругом расселись. Слушают! И девица поет, улыбается! И сами звезды с небес той песне внимают! А волк этот новоявленный меж деревьев - шасть! И тоже на брюхо лег, возле ног певицы. Лежит! Морду вверх поднял - да как завыл! Запел! По-своему! И так завывает, мороз по коже подирает! Красавица недоброе почуяла, к волку нежно склонилась. Что, говорит, волчок, серенький бочок, томно тебе? Тошно? Что печально поешь, сердцу покоя не найдешь? А волк прыгнул на все четыре лапы, задними, человечьими, от земли оттолкнулся - и над красавицей взвился. И...

Ну и что, спросила Ольга, бледнея, что замолк, друг? дли свою сказку! загрыз зверь ее? Убил певицу? Или не убил? Все говори! Честно! Ничего от себя не сочиняй!

Друг опустил голову. Другой друг, сам по-звериному скалясь, ему из бутылки коньяка плеснул. Паршивая сказочка для сопливых детишек, говорит другой друг и спускает с плеча Ольги оборку. Она отшатывается. Другой друг рассматривает ее загорелое плечо. Да я бы в того волка сам превратился и вгрызся тебе в плечико, уж очень аппетитное, да ведь у тебя муж, он мне морду набьет. Набьет, кивает Ольга и поправляет сначала лямку лифчика, потом оборку, потом рукав открытого, для сильной жары, платья. Внезапно это платье напоминает ей кокетливые платья Виолетты: в рюшечках, воланчиках, оборочках, дешевых кружевцах. Ее сразу же тошнит. Она просит хозяйку: слушай, дай мне какое-нибудь твое платьишко, старое, грязное, все равно, старую тряпку, из ткани полегче, попрозрачней, я очень вспотела, вся вымокла, как в бане. Жена друга выносит ей свой ситцевый халат и брезгливо протягивает: держи! Ольга быстро, глотая слезы, переодевается в туалете. Она сдергивает с себя платье с оборками, натягивает чужой халат, садится на край унитаза и плачет без слез. В этом халате жена ее друга, небось, моет полы в квартире. Ольга вытирает мокрое лицо ладонями и выходит к расхристанному столу, где вперемешку чипсы, коньяк, шоколад, огрызки колбасы, лимон нарезан солнечными кругами. Ты что, ревела, толкает ее локтем под ребра жена друга, ты что, спятила?

Она садится за стол в застиранном халате и пьет коньяк.

Она так и не узнала, загрыз волк певицу или не загрыз.

Жене друга говорит тихо: свари мне, если можешь, кофе, я кофе хочу.

***

Я, ну, значит, она полюбила гулять одна. Углублялась в город, в извилины его мудрых улиц, в хитросплетенья переулков и тропинок, исчезала, таяла: летом - в зарослях, в прибрежных кустах и ветлах, раскинувшихся зеленым веером, зимой - в алмазной слепящей белизне наметенных за ночь, будто за целый век, куличей-сугробов, снеговых ромовых баб. Старики шептали ей, хрипло и доверчиво, о цветной и яркой, как заморский тигр, как шелково, радугой горящий во мраке богдыханский, кохинхинский петух, полоумной Ярмарке, что гремела цыганским бубном здесь, когда-то, давно. Давно и вчера, а есть между вами разница? Ольга шла по городу, по огромному, чудовищному и царственно-роскошному караван-сараю, темные века расступались колоннами, небеса взмывали головокружительными аркадами, и сверху свешивались на тонких лесках метеоритов, мотались на пронизывающем до костей, ледяном, с реки, ветру хлесткие блесткие звезды, крупные, как голубиные яйца, и мелкие, как тыквенные семечки, заблудшие в иных временах мудрые сапфиры и сиротские слезы-хризолиты; плыли сребристые, с тихими жемчужными глазами, медленные рыбы лучистой вчерашней вьюги и завтрашней безумной пурги, из окон, из распахнутых подъездов доносилась бредовая дробная музыка, дышала жемчугами и соблазном, кастаньетами и стуком жестких острых каблуков по мраморному полу в ледяных подталых разводах, Ольга грела руки дыханьем и видела: из зева тьмы, из тайных недр случайного вавилонского, умалишенной башней уходящего в дегтярные небеса холодного дома выходит на снег танцовщица в алых атласных шальварах, нежно горит в фонарном мертвенном свете ее живой, исходящий потом и дрожью перламутровый, перловичный живот. Танцовщица высоко подымала голые руки, замирала на морозе, кожа у нее становилась испуганной, гусиной, пупырчатой, музыка играла сильнее, незримый музыкант жестко и яростно бил по невидимым пламенным струнам, и танцовщица начинала медленно двигаться, изгибать долгое манящее тело в квадрате призрачного озерного света, падающего на притоптанный снег сквозь крестовину окна. Колыхался и вздрагивал, шел зазывными волнами живот, по коже ходили синие, зеленые и розовые тени, Ольга глядела, останавливая дыханье, и молилась, чтобы чудо не кончалось. Алые шелковые шальвары бились знаменами на ветру. Поземка обвивалась вокруг голых ступней танцовщицы, взмывала вверх и становилась снежной вязаной шалью, падала девушке на плечи, а она все танцевала жаркий танец живота, и усталость была ей неведома.

Ольга пятилась, отворачивалась от сумасшедшего танца, шла дальше, снег скрипел и пел под ее сапогами, она выходила на площадь, и церковь перед ней наклонялась из мглы каменным узкогорлым кумганом, и бронзовый купол внезапно откидывался под ветром островерхой крышкой, и на всю зиму пахло сладким, густым вином причастия: там, внутри, во храме, кучно толклись люди, жадно и благоговейно пили священную музыку и святое вино, и хлеб, пропитанный святой Кровью, таял у них на губах, под языком. Перед Ольгой из земли поднимались великие красные башни, это строго и люто глядел на нее Кремль, воины щурили кирпичные глаза, высовывали огненные языки, дразнились, шумно вздыхали, не желая умирать, - а может, это вздыхал ветер, раскачивая старые липы и столетние голые вязы там, за красной зубчатой стеной. Зимние деревья, голые, твердые, напоминали Ольге черные кости, восставшие из древних могил. На груди Ольги уже горело тяжелое ожерелье наметенного снега, вокруг ее шеи и щек озорно топырился песцовый, алмазный метельный воротник, она, хохоча, ладонями в толстых овечьих варежках стряхивала снег с плеч, а на груди, на старом ночном бабкином драпе, алмазы все горели, не желая таять меж пальцев и разбиваться о землю. Музыка опять наплывала - из подворотен, из хмельных мимолетных ресторанов, карасёвой чешуей вспыхивал полумесяц на мрачной мечети, а из ночной церкви доносился "Символ веры", люди пели горячим хором, и Ольге казалось: так звучит оживший, раскинувший руки ребенок-крест. Вокруг мечети ходили три девушки в хиджабах; они ходили шутейным хороводом, крепко взявшись за руки, смеялись нежно и одуряюще, они воображали себя ангелами Семи Небес, а из-за узорчатой стены выходил давно умерший суфий, с лицом иссохшим и кривым, как сломанное весло, приставлял к изморщенному лбу руку и так, из-под руки, как на три солнца, глядел на праздничных девок, нежно танцующих на снегу. Купол русского храма торчал, как живот у брюхатой бабы; стреловидная крыша мечети вздымалась гордо, ракетой, вот-вот улетит в зенит с милой грешной земли.

Этот купол, смутно и восторженно думала Ольга, он ведь беременный небом и Богом, забытым временем, и только я одна - его малый живой осколок: вот она, я так ее помню, всей кровью и болью, ослепительная, вся в блинах и пирогах, в сполохах сверкающей в мисках, сей же час вынутой из брюха грозного свежевыловленного осетра черно-угольной икры, унизанная бериллами цвета сумеречной волны и бешено-звонкими монистами Ярмарка, - мордовки в островерхих шлемах, монеты свисают с висков дождевыми медными, звенящими нитями, чувашки в черных платьях подобны рваным лоскутьям свадебной шелковой ночи, мелко семенят, перебирают маленькими, детскими ногами, марийки ослепляют зрак красными нарядами, ярче костра, ну же, прыгай через высокий огонь! обожгись! волдырями вздуйся! в костер упади и сгори, дотла!.. и не поверят, что ты на земле - была. Торговля бойкая, отчаянная!.. глядит тебе в душу Христос - мужик печальный, случайный... Татарские сапожки торгуют с телеги, красные, как земляника, ханские, - купи за грош, протопаешь до снега!.. ножки белые, сережки царские... Ольга шла мимо железных торговых лавок, мимо стеклянных витрин, а будто мимо меховых рядов, а потом мимо калашных, а потом подходила к прилавкам, где по-ненашему быстро, картаво лопотали, и она разбирала лишь одно слово: Ганза!.. Ганза... то ль синие, то ли карие, озорница, твои глаза!.. Из кумгана наливали в берестяную кружку приторное, терпкое каспийское вино, ей протягивали. Мне все это снится, шептала Ольга, но кружку обхватывала дрожащими пальцами, да теперь уж все равно! Отхлебывала вино крупными глотками, жмурилась, как кошка, пьянела, веселела. Наливалась зимним, запоздалым счастьем. Ганза, Каспий, Печенежье, Печора, а рядом маячила зверья Сибирь, выкатывали на крышку ларя кедровые шишки величиною с голову ребенка, подвешивали на гвозде, на заиндевелом кукане духовитую сушеную рыбу чебак, высыпали на разделочную доску облепиху - золотой, оранжевой таежной горой, и брали бабы ягоду на зуб, и плевали на снег: зуб сломаешь!.. - трясли купцы шкурами соболей, а мне, кричал охотник с колчаном за мощной спиной, в парчовом широком, как река, кафтане, мне ж тоже винца, жадюга, налей! Плесни! не обмани! гуляем, казаки!.. остатние дни!..

И громадная золотая люстра на старом железнодорожном вокзале, сработанная из мелких медных пластин, из позолоченных дудок и жалеек, из бронзовых надкрылий улетевших в надмирье жуков, из золотых сеток пылающих под солнцем заката стрекозиных крыльев, страшно и медленно вращалась над пассажирами, над их темными, в шапках и голыми, сиюминутными дорожными головами, обнажая иссохший берег с медными рыбьими скелетами, с обломками глиняных крынок, с осколками разбитых бутылей, время постепенно обращало их в пустынные изумруды и сиротские хвойные нефриты, и песок обращался в жесткий снег, его наметали из тьмы ветра тысячелетий, и рельсы обращались в брошенные на снег серебряные скипетры, и футбольными мечами катились державы, и штопали безымянные люди яростные прорехи в лоскутном одеяле ветров иглами из рыбьих костей, древними золотыми нитками, и Ольга думала: мертвые, а они были все живые.

И глядел на драгоценную люстру, задрав голову, царь с острой злой бородой; и садились в золотую люстру, как в ладью, сыпались горохом голоногие озорные мальцы - на веслах на острова плыть, красную рыбу на нищую корку ловить; и дородная царица, тряся складками сытых подбородков, сходила с золотой люстры, что важно качалась на прозрачных волнах, по укрытому парчой трапу на песок и камни, на новую свою землю, и фрейлины за нею шелковый, цвета крови, длинный, как время перед казнью, шлейф несли, и весь город на широкой реке повысыпал из дворцов и избенок, столпился у расписной шкатулки царской пристани и восхищенно падал в ноги владычице: благослови, матушка! пощади, матушка! Помоги! Шла сквозь свой коленопреклоненный народ, как сквозь строй, толстая женщина в посыпанных мукою буклях, и пахло от нее заморским парфюмом, а ветер налетал с широкой холодной реки, развевал кудрявый парик, срывал с верховной головы вышитый розами атласный плат.

Все это давно ушло. Умерло. Но вот почему-то больно, горячо жило в ней. Кто прошил ей живое сердце староверской, иззелена-медной острой иглой? Игла обращалась в рыбью кость, в острое ребро громадного леща, и вонзалась ей в заревую мякоть нежного атласного пальца. Она, бродя по улицам родного города на холодной реке, утешалась давно похороненным, неутешным. Ловила звоны и звуки прежней жизни. Переливы скорлупы старой перловицы. Шептала старому красному Кремлю: я тебя люблю. Пила чай из медного индийского чайника, горячий кофе из серебряного, черненого арабского кофейника с носиком в виде птичьего клюва; брала в обе руки пузатую чашку, и жаркая чернь, и зимнее серебро до мяса, до крови обжигали ей узкие нежные, полудетские ладони. Перенять эту вышивку! Это древнее золотное, под тягучую скорбную песню, вдаль бегущее, птицей летящее шитье - у тех, кто так искусно, широко умел раскинуть его, иглой, нитью, золотом, красным шелком, россыпью речных перлов, разномастными самоцветами, павлиньим бисером, заречным пожаром и малиновыми маками заката, иными сновидческими драгоценностями - на темном, диком, страшном, вечном полночном Покрове! Ольга! Где ты?! Здесь я! Я учусь у роскоши, что века назад передо мною прошла. А жила я тогда? Или не жила? Я жила всегда. Не обманывай себя, девка. Лик горе подними: ты одна идешь в новой, столикой толпе, одна между иными людьми.

А кто там идет за тобой?

Кто?!

Обернись...

Нет. Не оборачивайся. Ты же знаешь. Ты же все знаешь.


кудряшки

ОБОРОТЕНЬ #противнасилия АНТИУТОПИЯ 5

ОБОРОТЕНЬ. Вот он появляется здесь впервые.
И в чем он виноват?
Просто в том, что он - зверь? И иначе не может жить?
Я слишком близко видела, осязала и чувствовала его. Я не могу объяснить вам это чувство. Не дай Бог всякому из вас его пережить.
Знаете, есть такая смешная присловица: человек переживет все, кроме собственной смерти.
Человек, кто встретил Оборотня, узнает о жизни то, что нельзя узнавать безнаказанно, просто так.
Для чего-то после встречи с Оборотнем он остается жить.
Для того, чтобы предостеречь.
Для того, чтобы сотворить.
И для того, чтобы обнажить. Сорвать маску.
Природа Оборотня - ОДНА И ТА ЖЕ. Он не превращается. Он - один и тот же: и ночью, и днем. Просто днем он носит маску, а ночью сбрасывает ее. И показывает свое истинное лицо. Волчью морду? Или гордый царский профиль? Это все равно. Ночью он - подлинный. И имеет смысл глядеть ему в глаза именно во тьме, под звездами.



***

Этого нельзя? Того нельзя? Ерунда. Все дозволено.

Если человек мстит, дозволено все.

Ибо месть - такая вещь: она затягивает.

Болезнь растет внутри, жар повышается, кашель, озноб, ужас, зубовный скрежет. Несчастному, захворавшему злобой, надо спасаться, иначе зверская боль его захлестнет, и он в ней потонет.

И тогда больной тихо шепчет себе: все дозволено. Я сделаю все что угодно, чтобы избавиться от своей лютой боли. Мне худо! Худо! Ненависть жрет меня изнутри! Так я возьму и обращу свою родную ненависть в живую месть. В ту, что живет и царствует среди людей.

А что бедному больному для этого надо?

А очень простая вещь ему нужна; ему надо громко, вслух сказать себе: все дозволено!

И тогда охваченный злобой, несчастный больной кричит, хрипло, надсадно, на весь мир: ВСЕ ДОЗВОЛЕНО-О-О-О-О-О!

И превращается в мстителя.

В лютого, сильного, хитрого зверя.

[ОБОРОТЕНЬ]

Оборотень. Он пустой.

У него есть только волчья шкура.

Волколак. Днем он сладко улыбается ближним, а ночью сбрасывает кожу - и вот уже серая шкура дыбом встает, и в зимнем воздухе пахнет серой, и хвост вытянут над землей мохнатой серой палкой, и только тень стелется по снегу, так быстро он бежит. Оборотень. Вервольф. Волколак. Вернее, бежит его шкура. Его пустые лапы вдавливаются в снег. Пальцы впечатываются в смертельную белизну. Ночь. Зима. По зиме бежит волк. Волк, он немного сумасшедший. Я не могу его понять. Но я могу перевести со звериного на родной язык его рык.

Под остроугольной мордой - пустота.

Красная пустота в приоткрытой пасти.

Бежит, и капает на снег слюна.

Он не бешеный. Его бешенство - в ледяном расчете.

Оборотень, он стал волком из мести. Из ярости.

Тяжело побороть в себе ярость. Невозможно.

Гнев и ярость. С ними нету сладу.

Волк, это вор. Он умелый вор. Он крадет из хлева овец, ягнят. Слова дрожат и трепещут, а их зубами, клыками хватают за шкирку, тащат, волокут, слова визжат и сучат тонкими младенческими ногами, вырываются, но смиренным кудрявым, шелковым ягнятам волчьи зубы пускают кровь, и волчий язык слизывает живую красноту, волк питается ею, он насыщается кровью и живым мясом, мертвечину он жрать не будет. Он жив, потому что погибает другой. Все просто. Все очень просто на земле. Ты - погибни. Я - буду жить.

Я буду урчать над твоей плотью, над дымящейся кровью, есть тебя, ты ведь такой вкусный, потому что ты выстраданный, свежий и настоящий. Ты - мясо. Ты мое мясо. Ты моя будущая жизнь. Я, волк, очень благодарен тебе, добыча, за то, что ты так мало сопротивлялась. Ты дрыгалась так робко! и беспомощно…

А днем, днем я притворяюсь тем, кем надо. Кем удобно и почетно притворяться. У меня много хитрых человечьих морд. То я твой хозяин, я стригу твою шерсть и кормлю тебя из ведра вкусной баландой. То я владычица старого замка, светская львица, бусы густо обмотаны вокруг моей голой шеи, в ушах звездами горят полярные алмазы. Я лучше всех танцую. Никто не знает, что я по ночам волком рыскаю по широкой и снежной степи.

Тенью крадусь, стелюсь. Я ворую жизнь. Ухвачу ее зубами и волоку. Мне нужно убивать, чтобы жить. Я вор, я не могу без этого. Волки не могут. Кровь - их вино, их табак. Наркотик, возбуждающий все силы жизни. А может, я двойник?

Я чей-то двойник, да, я догадываюсь. Поэтому я превращаюсь ночами в волка и убегаю, лечу прочь от своего проклятого отраженья.

Мой двойник. Моя сестра. Мой брат. А может, мой сын. А может, моя мать. Я, волк, давно ее похоронил. Или это она похоронила меня? Ночью все волки серы. Косточки мои вылезают под мертвенный свет луны из сырой земли, складываются в узоры, бьет бубен, я обрастаю шерстью, я лечу. Стелюсь серым дымом над белой землею.

Это я - двойник. Настоящий я - там, в метели дня. Там нет меня. Там никого нет. Никто никогда не умрет. Перегрызу весь народ. Никто не умрет никогда. Такая беда.

Почему я волк? Зубами щелк. Я завидую. Я завидую сам себе. При свете человек, во тьме зверь. Все так разумно устроено. Никто не узнает меня. Зависть, завидовать - мне? Волку? Кому завидовать? Смешно. Я сильнее всех. Я щелкну зубами - и дрожит человек, заплутавшийся, один, в лесу. И звери дрожат. Они не любят меня.

У меня есть враги. Есть один-единственный враг. Вражина. Я ненавижу ее. Я завидую ей, потому что она лишь человек. Старая баба. Она никогда не превратится в меня. В молодого и ловкого волка. В полную сил волчицу.

Волколак, я завидую людям. Они - не оборотни. Оборотень - я. Я все могу. Я прикинусь всем, чем хочешь. Всех обману. Почему волколак такой? Я хочу владеть. Я - главный. Я жажду власти. Я не знаю толком, что она такое, ведь я ночной зверь, но я понимаю: власть - это как мясо. Это как людские деньги. Шуршат между пальцев и тают как снег. Что они в них находят? Но они, люди, завидуют из-за них друг другу.

Я все могу, я сильный, свежий и молодой, зубастый и крепкий, отчего же я завидую?

Я завидую тому, чего нет у меня, но есть у них.

И я хочу их обмануть. Зима. Туман. Обман. Обману надо учиться.

Я научился. Я могу быть человеком.

Перед тем, как в полночь сбросить с себя человечью кожу и напялить серую шкуру, я смотрю на себя в зеркало. Я вижу там женщину.

Волк оживает, когда крадет. Он жить иначе не может.

Пожирая овцу, он рычит над ее распаханными, в крови, ребрами: благодатное, благословенное мясо!..

Для волколака все на свете есть мясо. Святое мясо. Высокое мясо. Звездное мясо. Огненное мясо. Оно просто ждет своего часа.

Еще у волколака крепкая память. Он никогда не забывает ни добра, ни зла.

Он помнит все.

Он сцепляет зубы и бежит вперед, бежит по снежной целине.

Он бежит - мстить.

Он будет мстить за то, что сделать не может.

И никогда не сможет.

За то, что его заметили люди и в него стреляли.

Пули просвистели мимо. Но он не забыл этот свист.

Волк вернется. И в этой избе, да, в этой, на краю села, он перегрызет всех людей.

В этом зрительном зале он перегрызет всех зрителей, надушенных дам, военных с погонами на плечах, визжащих детей в бархатных курточках, а потом прыгнет в оркестровую яму, на плечи дирижеру, и вопьется голодными клыками в его беззащитную шею под крахмальным воротничком.

А главное, он загрызет ее, ее, что сейчас выйдет к микрофону, и голос зазвенит, и запоет на весь зимний простор, на полмира, да мало ей осталось петь. Считанные минуты! Мгновенья! Он набросится внезапно. Когти процарапают атлас алого концертного платья. Ей не читать больше стихов. Песнями - не рыдать. Сцена - это хлев. Грязные, старые доски. Какой нежный голос у этой овцы-прощелыги! Как тонко она блеет! Волк ее ненавидит. Что такое стихи? Зачем их пишут глупые люди? Затем, чтобы на кусок дрожащего стихами мяса набросился волк и сожрал все, завоеванное с кровью, схрупал с костями.

Когти раздирают шелковую ткань. Женщина хрипит, окунает слабые жалкие пальцы в волчиный загривок. Какая ты слабая и жалкая! Ты же не стоишь ничего. Ни гроша. Я тебя ненавижу. Но ты моя еда, и я вынужден тебя похвалить бессловесным рычаньем, прежде чем буду рвать зубами твое сладкое белое мясо.

Каин и Авель. Сальери и Моцарт. Иуда и Иисус. Разве волколак знает эти имена? Разве волк что-либо людское знает? Он и не должен знать ничего.

Он должен только бежать, нападать, когтить, вгрызаться, пожирать, терзать, уволакивать, убегать, улетать, ведь надо еще отдохнуть, ночь впереди, завтра рано вставать, прикидываться женщиной, мужчиной, матерью, подругой, любовником, любовницей, отцом, поэтом, поэтессой, Еленой Троянской, Артемис Эфесской, Наполеоном, Чингисханом, царицей Тамарой, обезглавленной Антуанеттой, всеми на свете владыками и владычицами, смердами и рабами, всем миром прикидываться, оборотень, он такой, ему мира мало, ему палец в рот не клади, всю руку откусит, он обучен сражаться за жизнь, он же на самом деле не голубых кровей, а самых красных, рабочих, пролетарских, а может, крестьянских, а может, колдовских, а может, он просто зверь, обыкновенный зверь, ненависть, обращенная в красные зрачки и вздыбленную шерсть, а вы его сделали человеком! Вы! Кто - вы? Разве у вас всех есть имя? Это я, волколак, я ношу множество имен. И вам их все не упомнить!

[ОБОРОТЕНЬ УБЕГАЕТ НА НОЧНУЮ ОХОТУ]

***

Люди, люди мои, до чего же ярко и жарко здесь у вас горит камин. Как вы это отлично придумали - собраться, сгрудиться у живого огня, рассказывать бесконечные истории. Вот и начало моей истории прозвучало, грубо говоря, зачин, ах, вот сказала я вам это слово, зачин, и как кипятком меня обдало. Вспомнила. «А не зачинай, ибо зачином по башке получишь!» Кто это сказал? Ветка? Да, Ветка. На мерцающем экране адской машины плыли и сновали быстрыми лодками слова, складывались в узоры, в жесткий и слепой орнамент ненависти. Сеть равнодушно выплевывала их в меня, и я не понимала, мои глаза это читают или чужие. Я сама себе казалась чужой. Чужачкой, зачем-то брошенной в наш зыбкий луноликий мир, слепленный из догорающих текстов и улетающих мелодий. «Я очень благодарна Ольге Ереминой, что она берет у меня темы моих стихов! Вот, глядите, она публикует «Гибель Рима», и у меня тоже «Гибель Рима»! Рим горит мой, золотой и серебряный, Рим горит мой, великий и древний! Как ей не стыдно, вашей любимой Олечке!» Вета, Вета, я свою «Гибель Рима» написала черт-те когда, а, да, уже прошли года, и никогда… «Уймись, дура, ты опять за свое! Ты с ума сошла, все так и врешь на всю Европу, что у тебя что-то там украли! Бред сивой кобылы! У тебя воспаление мозгов! Дурында! Истеричка! Иди лечись!» Вета, слушай, Вета, но я просто сказала тебе, когда... «Никакого когда! Никакого никогда! Не хочу ничего слушать! Твою дурацкую бредятину! Мания у тебя! Чистой воды мания! Делай укольчики, пей пилюли! А ко мне больше не приставай! Уймись, говорю! А то хуже будет! Утомила, блин! Достала!»

Люди, люди мои… а потом снова этот верещащий голосок в трубке, дикий, взахлеб, слезный визг: «Олечка! Ну прости! Прости! Прости!»

Мне так странно стало жить. Я не узнавала мою жизнь в лицо.

Я хотела сшить себе новую жизнь, чистую, светлую и нарядную, а эту, старую, яростно стащить через голову, как изношенное платьишко, и сжечь в деревенской пылкой печи.

Жизнь, начнись, душа моя! Меня убивают! А я хочу воскреснуть! Смерти - не хочу!

Я стала терять голову. Смещались времена. Мне стало казаться: а может быть, и правда, это я виновата, это я обидела бедняжку? Всемирный фестиваль великих искусств власти проводили в городе на холодной реке, приехали поэты, актеры, певцы, художники, танцоры со всего света, в белоколонном зале старого особняка торжественно открывали небывалое празднество, на сцене лоскутным одеялом мелькали цветные флаги разных стран, я вошла в битком набитый зал и скромно села в последнем ряду, с краю, и подскочила Виолетта, как из-под земли выросла, села рядом, и не успела я оглянуться, как она схватила мою руку и припала к ней губами. «Олечка! Душечка! Я тебя все равно люблю! В моем сердце, кроме любви к тебе, ведь ничего и нет!» Меня пробрала дрожь - и от поцелуя, и от слов. Я растерялась. Вырвала руку. Не знала, что ответить. Ветка, успокойся, успокойся. Все хорошо, хорошо. И тут я совершила ошибку. Впрочем, ошибка вся наша жизнь. Я разлепила губы и зачем-то глупо сказала Ветке: прости меня.

За что - прости? За что я прощенья попросила? Я сама не знала. Видать, просто за то, что я есть.

Гомонил зал. Вспыхивали софиты. Среди многолюдья, шума и восклицаний молчало озеро тишины. Я сидела, рядом со мной женщина. Вдруг вместо рыжих волос под снопами света мощных люстр заискрилась серая зверья шерсть. Я хотела перекреститься, но не могла. Смеетесь? Да, сейчас уже никто не крестится. Архаизм. Забыли и самые имена богов. Тогда я еще помнила и любила имя моего Бога. Я тихо попросила Его: Господи, помоги этой женщине, она не знает, что творит.

Заткните уши ваши перстами от гласов нищих, просящих... воспомните словеса, их же Ангелы начертали на листах дрожащих, святых, настоящих... вы все волы подъяремные, люди... вы лошади, козы, коровы... вы только злобой живы... вы только бессловесною ненавистью здоровы... Ах, в лица ваши не могу без слез глядети - так они вельми жестоки... Милости взглядом молю из клети... жалких слез струятся потоки... Ладони мои хлебом пахнут... колосья голодные в них растираю... Вы, люди, всего лишь зерна... вами поле любви засею - от края до края...

Придя домой с праздника, я написала стихотворение. Ой, сейчас вот возьму и прочитаю! Разрешите?.. Хоть мы и не договаривались, что я тут всю дорогу буду вам читать стихи… вы уж меня простите, меня, дуру старую, что я тут голову морочу вам всякими рифмами… и своими, и чужими… бесполезными, жалкими... вы ведь ждете истории… крови хотите, сраженья, пуль и огня... история, история… она еще развернется. Да такая, что вам мало не покажется… Но сейчас, сейчас без стихов нельзя… в начале ужаса всегда обычно живет поэзия, так уж заведено… и только потом наступает настоящий ужас. Кромешный. А это все не ужас, еще не ужас… так… детский сад, старшая группа…

...прости меня. Прости. За то, что я есть. За то, что слышен голос мой за версту. За то, что воздаю великую честь не царю в горностаях, а сухому листу. Прости, что дрянь и рвань моё посконьё, а ноги голые меня к любви по снегу несут! А ты, как ни меняй кружевное бельё, буфетчицей крашеной вылетишь на Страшный Суд.

Прости, что, дымя, грохоча, пыля, повозка везет на казнь меня, не тебя, - и толпы бросает в дрожь... Прости, что я и есть твоя родная земля, и ты, сцепив зубы, плача, меня топчешь - по мне идешь! Прости, что с улыбкой смиренной гляжу, как тело мое железная клевета на красные режет куски, - и вижу, как кровь моя течет по чужому ножу, и воет зверем родное небо от глухой подземной тоски.

А люди ловят, хватают невнятный мой хрип, подносят ко рту - а я все ломаю себя, все бросаю голодным кус на морозе: пребудь живой!.. - прости, я же просто хлеб!.. Я давно перешла черту, за которой ни души, а только темень и вой. Прости: я в лицо, смеясь, увидела Ад. Прости! Я в лицо, рыдая, увидела Рай. Прости, но я никогда не вернусь назад - в лязги и вопли, вранья злобный вороний грай! Я давно убежала босыми ногами своими в этом рубище умалишённом, в этом посконном мешке - туда, где одно только Божие имя и держу, - зажала - кровавым лампадным стеклом в кулаке... Не догонишь, прости! Нет у тебя ни сердца, ни силы, чтобы зимним ангелом стать среди зверьих людей...

А я тебя давно уж простила: вот он, грех твой жалкий, мышиный, - весь на ладони моей. Вся сорочья, воробьиная хитрость, весь лепет детский, вся кудрявая, крашеная, краденая беда... Погляди в окно. Снег метет каторжный, соловецкий. И в метели в той я, прости, ухожу навсегда.

Поцелуй этот Веткин жег мне руку. Я так и чувствовала ее лживые, в помаде, губы на своем запястье. Попросить прощенья - за что, неизвестно - наяву и в стихах, разве этого мало? «Мы с тобой, Олюша, правда как сестры! Мы так похожи! Как близняшки! Да, мы - близнецы! Нас Бог так создал! Ну пойми это! Нам бы, знаешь, с тобой… выступить бы вместе… и вообще - ездить, вместе концертировать… Ты бы музыку еще свою играла, песни пела… я-то на рояле - не умею… А я бы читала… и ты бы читала… и люди бы - заслушивались!.. Ну давай, давай-давай, подумай! «ДВЕ СЕСТРЫ» - так и назвать концертную программу! Народ бы валом валил! Все бы на нас хотели посмотреть! Ну Леличка… ну давай…» Льстивая теплая рука просовывалась мне под локоть, чужое теплое, изгибающееся нежно и вежливо, подобострастное тело льнуло все ближе, зимний ветер поднимал дыбом чужой меховой воротник, цеплялись за надежду ледяные скрюченные накрашенные когти, дрожал меж зубами в оскале натужной улыбки алый язык, колыхалась плоть, а чужая душа все пряталась, скрывалась на ходу, из-за угла невидимо глядела - ну как? рыбка клюнула? не сердится рыбка? молчит? кивает? ах она рыба проклятая! хитроумная! или тугодумная! да пес разберет какая! еще, еще погуще подольстить! еще слаще промурчать, приторный напев напеть!.. - две женщины сливали шаг, куда-то шли во тьме, фестивальный день закончился, и наваливалась ночь, и все выше, злее и яростнее вставал под ветром жесткий жестокий мех на громадном воротнике серого, как волчий дым, пальто. Дым! Все - дым! Я шла и вдыхала дым. Я только внушала себе, что иду домой. Трамваи гремели, их дуги пылали во тьме, все больше становящейся не ближней, а кромешной. Ноги перебирали воздух, губы перевирали чужую речь. Я - она, или она - я? Я изо всех сил пыталась остаться самою собой. Мне это удавалось. Ветка семенила рядом. Слух мой рвал на ветру нежный, еле слышный, вкрадчивый шепот: «Ты все равно будешь мною! Ты - будешь - кормиться - мной! Ты - будешь совать меня в рот, как ложку! Так и будет! Это я буду тебя кормить, волчица, хищница, притворщица, а не ты меня! Я все переверну! Все!»

Я с силой вырвала руку из Виолеттиной руки и что есть духу побежала к остановке. Гремя, подкатывал трамвай. Он накатывал зимней грозой, рассыпал веера диких искр. Он пыжился железным павлином, сбежавшим то ли из зоопарка, то ли с заполярных небес, его развернутый хвост, густо и пьяно сыплющий горящие золотые зерна, только что выдернули из доменной печи. «Меня не догонят, не догонят», - шептала я сама себе, на ходу впрыгивая в хищно раззявленные двери трамвая.

Далеко, за спиной, я слышала крики. Я не понимала, о чем они. И не хотела понимать. На сегодня я была спасена. Здесь и сейчас.

Шея моя болела. Я прикоснулась к ней голой рукой, резко сдернув шерстяную перчатку. Поглядела на пальцы. Они были в крови.


кудряшки

ОБОРОТЕНЬ #противнасилия АНТИУТОПИЯ 4

Знаете что, дорогие?
Публиковать вещь - как оказалось, заново переживать, проживать ее.
"Оборотень" вышел книгой; о нем пишут статьи; его прижимают к груди-к сердцу люди, у кого он очутился в руках, и шепчут мне со слезами: "Спасибо вам, вы помогли мне, вы же рассказали тут мою собственную историю".
Да, я думала, моя история уникальна... ан нет, ЭТО переживают многие и многие.
У любого насилия, и физического и духовного, есть причины.
Часто эти причины глубинные; и самому абьюзеру (насильнику) они неведомы. И он, реально, считает себя чистым, честным, часто даже великим (!) и ни к чему подобному не причастным. Хотя и это может быть маской, одним из ее тонких шерстяных слоев; на самом деле хищник всегда знает, что он хищник, и получает великое удовольствие оттого, что закогтил жертву, что она ОТРЕАГИРОВАЛА на лютую боль, откликнулась - застонала, закричала, возвысила голос против.
А для того, чтобы не дать Оборотню насладиться, надо ведь молчать.
Но тогда как люди, кто переживает то же самое, узнают о том, что происходит, и как надо себя вести?
И главный клич здесь: НЕ МОЛЧИ! СКАЖИ!
Вот я и сказала. На большую площадь крикнула. На весь Мир.
Это моя помощь вам, люди, кто переживает духовное насилие.
...однако до конца книги далеко. Еще много всего тут произойдет. Читайте.

ОБОРОТЕНЬ. Фреска первая. ВЕЧЕР У КАМИНА. Продолжение.



***

вот, люди, все, на этом статья Веткина и закончилась. Спасибо вам... что выслушали... а мне спасибо, что... прочитала... смогла прочитать, и не сбилась ни разу... Меня в писании этом Веткином знаете что поразило? Не упреки в том, что я ворую у великих поэтов. А это замечание походя, вскользь: я, молодая, ворую у старой. У старой? Ветка была младше меня всего на три года. Хоть смейся, хоть плачь.

Я вслух прочитала Веткину статью мужу. Он терпеливо выслушал мое отчаянное бормотанье и веско сказал одну важную вещь. Я эту вещь крепко запомнила. «Подожди немного, и Ветка начнет обвинять тебя в том, что ты у нее стихи воруешь!» Я затрясла головой, нет, нет, такого быть не может, это уж слишком! Муж усмехнулся: «Вот увидишь!»

Налейте еще вина… совсем немного… совсем… вот так, спасибо, спасибо… Очень вкусное… аргентинское?.. французское?.. из старых запасов… сейчас такого не делают… давно не делают… виноград - умер...

Слушайте, люди, а может, и не аргентинское?.. и не французское... А может, вы сами делаете это вино?.. Ну, самодельное такое, наливка... настойка... Ягодки где-то в тайных местах собираете... Раньше все делали, у кого сады были. Я сама настаивала такое вино. Ну, не такое, похожее. Вкус чем-то напоминает... знаете... такой яблочный... не грушевый, нет, груша слаще... А знаете, раньше, когда еще на земле страны были... Франция, такая была страна... там делали превосходное вино. И сидр, ну, это яблочное шампанское, если попросту сказать... и божоле, его к мясу хорошо... и пастис, терпкий, анисовый, на любителя... и, главное, коньяки, коньяки, сорок сортов... и к вину - сыр, это во Франции так было заведено... Я собирала в заброшенных садах яблоки, вишню, смородину, малину... ягод и яблок тогда, после первой войны, много родилось, и крупные они вырастали, прямо страшные. Мне говорили: вредно, все облученное, все загаженное, нельзя. А я все равно настаивала. И пила. С подругой. Подруга все ко мне приходила, бывшая актриса. Читала мне и женские монологи, и мужские. Монолог принца Гамлета читала. Глядела на меня исподлобья. А потом хватала меня за руку и кричала: "Леля! Ты похожа на принца Гамлета! Ну вот ей-богу!"

***

Я думала, этого не будет никогда. Но это случилось. Прав был мой муж. Где случилось? В знаменитой в те времена столичной газете, она и на бумаге выходила, и в Сети крупной рыбой плыла, слова и буквы вместо черной, а может, радужной чешуи; там то и дело печатали стихи Виолетты Волковой. У Виолетты в той газетке выходило по двадцать, по тридцать многословных подборок в год: обольстила Ветка столичных знатоков аленькими губками, аляповато-яркими, цветистыми стихами, подарочным шоколадом да сувенирным коньяком, она так всех поэтов и поучала: «Без конфет да без хорошего коньяка в редакцию и не являйтесь!» А если без шуток - Виолетта, за все эти годы жадным оком проглотив и жадной памятью впитав чертову прорву книг, научилась умело и витиевато рифмовать; правда, с иноземными сверкающими бусами и словесными брошками у нее было все-таки дело швах: она к месту и не к месту вставляла в текст красивые слова «токката», «соната» и «сюита», толком не зная, что они обозначают, «партер» писала как «партер» и рифмовала с «партой», Ромула и Рема называла Ром и Рем, а художника Гюстава Курбэ упрямо именовала «Густав Курве». Выловив в Сети слова знаменитого мэтра обо мне, что я «сплавляю древний миф и слово Первокниг с огненной речью народа, с его рыком и хрипом», Ветка изо всех сил стала набивать свои стихи под завязку старинными славными именами, и в одном ее сочинении запросто могли соседствовать Лаокоон, Персей, пророк Иеремия, Сара Бернар, Жанна д’Арк, царь Борис Годунов, Атлантида, Геродот, Карл Великий, Карл Маркс, Ватерлоо, Кортес, Веласкес, Бандерас и обезглавленная королева Мария-Антуанетта. А может, Мария Стюарт, а какая, черт, разница! Еремина так делает - и я так буду делать! А что! Что, только одной Ереминой так можно?! Так можно - всем! Мифы так мифы! Цари так цари! Короли так короли! Присобачим их к современности! У меня все равно будет круче, чем у Лельки!

Я понимала ход ее мыслей. Ей сейчас было важно не просто стащить у меня тему, сюжет и образ, но живо и ловко освоить и присвоить мои приемы. У всякого свободного художника, согласитесь, они свои. У меня тоже. Я их заработала кровью. Родила, как детей, всею жизнью. Рядом со мной из света и тьмы явился роковой спутник. Преследователь. Двойник. Жрун. Человек, который жадно ел меня, еще живую. Волком шел по моим следам.

Collapse )





кудряшки

ОБОРОТЕНЬ #противнасилия АНТИУТОПИЯ 3

Елена КРЮКОВА. ОБОРОТЕНЬ.
Фреска первая. ВЕЧЕР У КАМИНА. Продолжение
Ветка пишет Лельке первое письмо



А что же тут происходит? Как дальше, все мучительнее раскручивается эта с виду такая простая пружина?...
Наши действия имеют непредсказуемые последствия. Мы их совершаем - и мним: да ничего страшного, ну, слямзил, ну, стащил, ну, поиспользовал, но это ж все забывается, затягивается ряской времени, да все на самом деле чепуха, все люди перенимают все у всех, все люди во все и всегда превращаются, да не только люди, гусеница в куколку, куколка в бабочку, вот и я великим поэтом обернусь, позаимствую там, схвачу сям, глядишь, и сам собою при этом стану! Все у всех воруют! И - всегда!
...так размышляла моя Ветка.
Знаете, когда я воссоздавала эти события, и извне, и изнутри, я пыталась мою Ветку понять. Ощутить то, что она переживала.
Трагическая ведь фигура!
Вор - всегда трагическая фигура. Как ни крути.
...а может, никакая не трагическая. А лучше всех он живет, вор. Слаще всех. Покрадет - и доволен. И ладоши потирает: как я ловко всех провел! Да меня никто и не увидит!
А если увидит - промолчит. А если не промолчит - уж я ему отвечу. Парирую! Да так отбрею, что мало не покажется! Я - бойкая!...
Примерно так думала моя Ветка, делая то, что сделала она.
И никто, никто не думал о последствиях.
Об Оборотне.
Кто он такой, и почему его должен бояться человек, об этом чуть позже.
Я вот тут и сейчас, вместе с вами, думаю: эх мне и повезло! Свезло крупно, да. Мне Господь показал эту уникальность: мое время обернулось вечностью, и человек перекувырнулся через девять огней и девять острых лезвий, и явился зверь, могучий и сильный, и ему, зверю, стало все равно, что творится с людьми на земле, в человечьем Мiре.

***


...ветер, рвешь ты мне сердце. Ты в сердце летишь! Из времен баснословных и славных. Над Кремлями, над скатами нищенских крыш и над стогнами гласов державных! Ветер-огнь, я кричу тебе: я вся твоя! Ты мой князь, монастырский мой трудник! Мой костер, приговор на краю бытия, льда секирного пламенный рудник! Мой тюремщик! Свободу в кострище спалю! Брошу в белое пламя разбоя! Мой полярный, жестокий, тебя я люблю, Ты мой Бог, я жива лишь тобою! Попрошайка и царь, и вельможа и смерд, ты из прошлых веков налетаешь! Мономахову видел ты скорбную смерть! Тебе кланялась Ольга святая! Не нужна мне свобода! Любить мне тебя - счастье то иль несчастье, гадаю! Ветер, вся ты моя ледяная судьба, вся - бессмертная и молодая! Я рубашку навстречу тебе расстегну! Грудь подставлю! Целуй! Нету страха! Ветер северный, любишь меня ты одну! А с тобой - и на трон, и на плаху!

***

Ну? Вы все поняли? И я тогда, давным-давно, тоже все, все поняла. Но если бы вы знали, как мне было больно! И как же мне было смешно! Ему и больно и смешно, а мать грозит ему в окно… откуда это? А, великий поэт сказал. И что же? Мы повторяем слова друг друга? Да, повторяем. У нас повторяются слова. У нас совпадают мысли. Жизнь, знаете, это вообще одна великая реприза. Все одинаково. Все узнаваемо. Даже музыку Моцарта можно скопировать. Что несчастный козел Сальери и делал. Очень, видать, Сальери Моцарту завидовал.
Оглянусь назад... погляжу вперед... все туман... Я вам тут говорю, говорю… а туман все гуще... налейте еще вина… да, вот так, чуть-чуть, спасибо. Не бойтесь, я не опьянею. У меня старая закалка.
Нет, я не пьяная. И не при смерти. В здравом уме и твердой памяти. А если меня сфотографировать в темной комнате, при хорошем освещении, правильном… свечку зажечь… или настольную лампу… я еще за молоденькую запросто сойду. Только не подходите близко. Я тигренок, а не киска. Морщины увидите. И седину. Зимнюю, ледяную, страшную мою башку. Тигренок… киска… а это кто написал?.. а кто у него это - украл?..
Листаю на экране жесткой железной машины, ловящей в страшную вьюжную Сеть чужие мысли и жизни, призрачные страницы... дальше, дальше. Вижу воочию стихи свои - исковерканные, перекроенные, накарябанные чужою рукой - и цепенею. И знаете, какая мысль мелькает? Простая: лучше бы я умерла, и у меня, мертвой, все бы это безнаказанно тащили. И к своему лбу, животу и заду - горделиво клеили. Ведь это же так просто… ну, тащить, воровать… сломай ребра, запусти в живую тьму руки, сердце чужое вырви... давай, тащи... живое, бьющееся, в живой липкой крови…
Читаю… дрожу… Руки, знаете, похолодели. Будто я уже умерла.
И вот еще один свой несчастный стих прочитаю; слушайте; он был мне из самых моих любимых, кровно выношенных, я написала его сразу после рождения моего сыночка, первенца, и, царапая бешеным пером по бумаге, так горячо, плотно переродилась, переселилась в стародавние времена, почувствовала себя молодою царицей, вольно перетекла в ее шкуру, под ее холеную белую кожу, - и вот я на царском ложе, под присмотром царских повитух, в белой длинной снеговой рубахе, сына рожаю… а он потом - погибнет в бою, на войне…

...ноги маленькой церквушки моют ясные ручьи. На горячечной подушке - щеки жаркие мои. Я рожаю. Неужели Святки, сани, Страшный Суд, колыбели и купели -  все вот к этому ведут?! Раздерут парчовый полог руки толстых повитух: - Ох, царица, день недолог - примем, примем сразу двух! Заволокнут слепотою, как окошком слюдяным, белый свет. И надо мною - Из кадила - белый дым. Что, никак уж отпевают?!..  Медь оклада жжет губу… Больно - я еще живая! В простынях, а не в гробу! Глаз смолою застывает. Яблоком - в росинках - лоб. Нарастает, опадает тела бешеный сугроб. Не хочу уже ни счастья, ни наследья, ни венца - умереть бы в одночасье, чтоб не видели лица! И в последней смертной муке, бабе данной на роду, простыню отжали руки, как крестьянка на пруду! И скользнула жизни рыбка из глубин моих морей! И взошла моя улыбка, как у Божьих Матерей! - Покажите мне, - хриплю я. Повитухи машут: - Кыш, дочку краше намалюешь, как по маслу, породишь!.. Но и сын твой тож прекрасный!..  А тебе не все ль равно?.. Был царевич темно-красный, как заморское вино. И заморский важный лекарь, как на плахе, весь дрожит, над рожденным Человеком старым Богом ворожит.  Об одном молиться буду и в жару, и в холода: "Смертны все... Яви же чудо - пусть он будет жить всегда!" Но над миром трубы грянут. Про войну приснится сон. И в глаза мои заглянут очи сорванных икон. Тот комочек вечной плоти, что когда-то жил во мне - в чистом поле, в конском поте умирает на войне. Кинутся ко мне: - Царица!.. Волю бабьим воплям дам. И на площадях столицы много золота раздам. И руками, как окладом, закрывая черный лик, вдруг услышу где-то рядом колыбельный резкий крик.

Отопью глоток… Ах, сладко... горько... Слушайте, слушайте… вот опять в иное зеркало гляжу... глаз не отвожу... а-ха-ха!..

...в старой сказке - город княжий. Снова день сменяет ночь. С болью я совсем не слажу: нынче я рожаю дочь. Русь - иконы, Святки, сани, князь уехал далеко… Гляну слезными глазами! Боль близка, как молоко! Стоны, вопли и рыданья, слепну вновь от боли я! Как овечка на закланье! Крики - вся моя семья! Тычут мамки мне икону да к искусанному рту: я целую среди стонов Богородицу - в поту… «Помоги мне, Мать!» - хриплю я. Господи, Твоя то Мать! Важный лекарь дует-плюет, знать, ума не занимать! Но и пред очами Бога, на пороге бытия, дума о врагах - вас много уничтожит месть моя! Отомщу врагам за мужа! Раздавлю их и сожгу! А рубаха белой стужей застывает на боку… Дочь иль сын?! Не знаю! Тужусь! И на свет явилась вдруг дочь - любовь моя и мужа, бьется рыбой в кольцах рук! «Доченька твоя прекрасна!» - слышу звоны-голоса. Мамки мне поют осанну, больше плакать мне нельзя! Княжий лекарь на отлете держит, стоя в стороне, тот комочек вечной плоти, что недавно жил во мне!

...перед стихами стояло имя.
...я твердила, твердила, все твердила шепотом, повторяла это имя, глядя на мигающий тусклый экран.

…сидела долго в оцепенении.Collapse )
кудряшки

ОБОРОТЕНЬ #противнасилия АНТИУТОПИЯ 2

Вот они, перед нами. Здесь и сейчас.
Две героини настоящей, живой жизни.
Две женщины, что в мире, которому все меньше нужно искусство, пишут стихи, да еще читают их со сцены.
Две - поэтессы.
Вот они, появляются; а вы знаете, они живые.
И поют, и страдают, и хохочут, и празднуют, и ревут в голос. Живут.
Такова судьба всего живого: вспыхнуть и умереть.
Но это завтра, а сегодня перед нами - вот они: Ольга Еремина и Виолетта Волкова.
Лелька и Ветка.
Стихи - единственная материя. Разве стихи можно украсть?
...можно украсть все. Даже душу. Даже судьбу.
Но тот, у кого судьбу крадут, того помнят крепче и больнее.
И поют - памятнее.

Елена КРЮКОВА
ОБОРОТЕНЬ


Фреска первая. ВЕЧЕР У КАМИНА. Продолжение.
Ветка крадет Лелькины стихи

...останови! Замучились вконец: хватаем воздух ртом, ноздрями, с поклажей, чадами, - где мать, а где отец, где панихидных свечек пламя, - по суховеям, по метелям хищных рельс, по тракту, колее, по шляху, - прощанья нет, ведь времени в обрез! - и ни бесстрашия, ни страха, - бежим, бежим... Истоптана страна! Ее хребет проломлен сапогами. И во хрустальном зале ожиданья, где она, зареванная, спит, где под ногами - окурки, кошки, сироты, телег ремни, и чемоданы, и корзины, - кричу: останови, прерви сей Бег, перевяжи, рассекнув, пуповину! Неужто не родимся никогда?! Неужто - по заклятью ли, обету - одна осталась дикая беда: лететь, бежать, чадить по белу свету?! Ползти ползком, и умирать ничком - на стритах-авеню, куда бежали,  в морозной полночи меж Марсом и стожком, куда Макар телят гонял едва ли... Беги, народ! Беги, покуда цел, покуда жив - за всей жратвою нищей, за всеми песнями, что хрипло перепел под звездной люстрою барака и кладбища! Беги - и в роддома и в детдома, хватай, пока не поздно, пацаняток, пока в безлюбье не скатил с ума, не выстыл весь - от маковки до пяток! Кричу: останови!.. - Не удержать. Лишь крылья кацавеек отлетают... Беги, пока тебе дано бежать, пока следы поземка заметает! И, прямо на меня, наперерез, скривяся на табло, как бы от боли, патлатая, баулы вперевес, малой  -  на локте, старший - при подоле, невидяще, задохнуто, темно, опаздывая, плача, проклиная... Беги! Остановить не суждено. До пропасти. До счастия. До края.

А-а-а-а-ах… ничего, что я так долго читала? Весь стих вам прочитала. Весь! Иначе вы, друзья мои, ничего в истории моей не поймете. Здесь надо, чтобы все знаки прочитывались до конца. А чуть споткнешься где, чуть не так улыбнешься - и все, пиши пропало, родится сразу уродливая двойня - ложь и осужденье: знаете, люди любят врать, судить и осуждать, что в те времена, что сейчас, люди всегда одинаковы. И в древности гуляли сплетни. И в старые времена - ненавидели. Да еще как. Люто. Как звери. Нет, злее зверей.
Самое страшное для человека - открыто любить, щедро прощать и говорить правду.
Ненавидеть, осуждать и лгать гораздо легче. Гораздо!
А что такое легче?.. легче легкого... птичье перо... улетает... тает...
А в те годы, страшные и прекрасные, когда одна родина гибла, а другая нарождалась, я вышла замуж, и вышла счастливо, муж мой, художник, добр был и ласков ко мне, а картины писал удивительные, я удивлялась им тогда, удивляюсь и сейчас. Он прикатил ко мне из Сибири, из Ворогова, от бурливого, бешено-зеленого даже зимой, в морозы, великанского Енисея, ото льдов и черных пихт в тайге, и картины его мерцали древним, первобытным огнем. Муж художник, я поэт, счастье есть, а денег нет! И вот пришли мы с мужем на выставку. Ходим среди картин. Глядим, дивимся, впечатлениями делимся. И вдруг из соседнего зала слышим тонкий женский голосок: незнакомка читает стихи! А может, знакомка! «Пойдем послушаем, - говорю я мужу, - кто-то из наших поэтесс, сейчас узнаю, чей голосок, да, Ветка, точно!» Вошли мы в соседний зал. И точно - посреди зала стоит она и читает стихи. Поэтесса местная. Виолетта Волкова.
Кудрявая; белокурая, а на солнце даже рыжая; копна буйных волос гуще Бахова парика; матрешечно-румяная; губки сердечком; морщинистая шея густо обмотана роскошным сверкающим ожерельем. В те времена о ней в бульварных газетенках писали, под ее кучерявыми снимками: «ВИОЛЕТТА ВОЛКОВА, СВЕТСКАЯ ЛЬВИЦА».
А муж мой прислушивается к голоску, а тонкий пронзительный голосок взлетает ввысь, тонкой сверкающей иглой прошивает душный воздух зала, и изумленно шепчет мне мой муж, и руку мне крепко сжимает, до кости: «Леля, стой, слушай, ведь это же твои стихи!» Как это мои, спрашиваю, почему это мои? «А потому, - отвечает муж, он-то все мои стихи уже знал наизусть, - что - твои! Только - переделанные!»Collapse )
кудряшки

ОБОРОТЕНЬ #противнасилия АНТИУТОПИЯ

Делаю шаг - не могу его не сделать.
Начинаю здесь, в Мастерской Крюковой, публикацию нового романа "Оборотень".
Формат - совсем такой, как в периодике 19-го века: фрагментами, главками, появляются одна за другой и затем складываются в цельную, во всю стену, мозаику.
Я написала эту книгу - не могла не написать.
Есть вещи выше и сильнее тебя. Им надлежит родиться, и ты - лишь их проводник, лишь бикфордов шнур, и огонь ползет по тебе, все быстрее, быстрей, чтобы зажечь Главный Костер: огонь Истины.
Не маски, а Подлинности. Настоящее видно издалека, и его не спутать ни с чем.
"Оборотень" - роман о том, как опасно подменять одно другим. Как жутко носить маски, личины. Как страшно растить и множить в себе злобу. Как ужасна месть.
Это книга о тяжести, травме и трагизме психологического насилия.
Я, лично я, всецело подверглась ему, пережила и прожила его, прошла из конца в конец, чтобы отважиться на создание текста, который - вижу это, слышу, знаю! - уже помогает людям, попавшим в ту же, казалось бы, безвыходную ситуацию тяжелейшего духовного харассмента.
В романе три части. Первая - ВЕЧЕР У КАМИНА. Вторая - ЛЕМУРИЯ И ГОНДВАНА. Третья - ВИОЛЕТТА.
Предупреждаю: прозаический текст густо пропитан поэзией, ибо две главные героини, протагонист и антагонист, - поэтессы.
Профессия, твое дело мало что значит, когда речь идет о фундаментальных вещах: злобе, ненависти, мести и их преодолении. Но здесь особый случай. Битва идет на духовном поле, и она ярко-иллюстративна, наглядна именно потому, что вместо копий, стрел, мечей, автоматов Калашникова и орудий пыток тут - оружие другое: слова, концентрат лжи и боли. Словом можно вылечить, а можно и убить, есть древняя пословица.
Как видите, убить меня не довелось. Художник победил ужас, запечатлев его.
Итак, мы начинаем.

Елена КРЮКОВА

ОБОРОТЕНЬ

Все имена, персонажи и события вымышлены.

Любое совпадение с реально существующими людьми

случайно.

Не дадите святая псомъ,

ни пометaйте бисеръ вaшихъ предъ свиньями,

да не поперyтъ ихъ ногaми своими

и врaщшеся расторгнутъ вы.

Евангелие от Матфея,

глава 7, стих 6

Пускай земля обагрена кровью —

Луна сохраняет белизну своего света.

Виктор Гюго, "Отверженные"

ФРЕСКА ПЕРВАЯ. ВЕЧЕР У КАМИНА

Огонь в камине горит ярко, дрова громко трещат, так, что я вздрагиваю, старые и молодые друзья мои, спасибо, что собрались и что меня позвали, да, славное развлечение в наши страшные времена, вы от каждого гостя ждете историю, историю его жизни, это вы здорово придумали, рассказывать истории, да не вы первые придумали это, но это все уже неважно. Важно то, что я пока живая и пока могу рассказать вам правду, как оно все со мной было. Пока! Ну да, пока. Завтра я умру, и мне надо успеть рассказать вам правду. Но вы же не мой Страшный Суд, правда? Не мое строгое и справедливое судилище? Ах, все для всякого суд? Но это же человеческий суд, не Божий. А есть еще и Божий Суд. По крайней мере, так говорят. Говорили, простите. Говорили когда-то. Вы меня позвали, чтобы я здесь, у камина, на этой печальной, заброшенной даче, срубовые стены все в иероглифах жука-точильщика, ах, старинная красота, все заткано серебряной паутиной, на старом беззубом пианино горят мощные свечи в позеленелых шандалах, на столе чудеса из чудес, забытое волшебство, ах-ах, ноздри мои уже танцуют, слюнки текут, жареная утка в яблоках и хорошее красное вино, да, чтобы я здесь, при огне и давно погибших драгоценных яствах, может, они мне только снятся, рассказала вам историю, и этим приглашением, и этой невинной просьбой вы разбередили во мне рану. Она, старая уже, все еще свежа, и болит, и еще будет болеть. Будет ныть, болеть и ужасать меня до скончания века. Чьего? Моего? Или нашего, общего? Да плевать на меня! Кто я теперь такая! История эта не закончена, она длится и длится, так же, как длюсь и длюсь я, и, значит, я не имею права вам ее рассказывать до конца. И потом, она такая печальная! Такая ужасная! Вас оторопь возьмет. Ах, не боитесь? Правды моей не боитесь? Ну тогда вперед! Труба зовет!

Я развлеку вас! Повеселю! А что, печалью тоже можно повеселить. Старинный клоун, он ведь плакал на арене. А люди в цирке смеялись. Вот и вы посмейтесь. Смейтесь! Начинайте!

Вы думаете, я живая? Ну да, если хожу, дышу и бормочу, значит, живая. Это не так. Живая я была там и тогда, когда мерила крупными и веселыми, молодыми шагами мою родную землю в моем родном городе. О, какой это был город! Сейчас он разрушен. Скелет остался от него. Камни мерцают осколками и пылью, и плакать нельзя. А раньше в густо-синее, чертовски синее, о нет, Божественно синее мартовское небо взлетали с храмовых крестов стаи голубей, и купола за ними в зенит жадно, завистливо взмывали, слепя, обжигая зрачки и щеки нестерпимым, парчовым, царским золотом. А то еще, знаете, у церквей сверкали в кубовой сини купола алые, витые, оранжевые, полосатые, как ханские халаты! Как тигровая хищная, несчастная шкура! С нас со всех шкуры содрали. Мы давно уже - шкуры. Не люди. Кому надо, может меня, старую рухлядь, взять, на меховинки разрезать, разодрать, и в них закутаться. Из меня - себе шубу сшить. Нищая шубенка-то выйдет, да все согреет в мороз.

Ах, город мой! На горбе земляного медленного верблюда над широкой ледяною рекой! Башни из алого твердого кирпича, Божьи козинаки, зима не разгрызет, время не укусит, метелки голых тополей голое небо на ветру метут, а сугробы в марте так сияют - белые жгучие фонари в детском, леденцовом цирке. Людская жизнь, злой цирк! Клоунада! Вдоволь мы все накувыркались. Без лонжи. Без батута. Одна война, другая. Кто больше? Кто на кон еще одну битву бросит? Кости раскинет? Не хотите? Как хотите. А я так помню мой город - его небритых бродяг и его священников в черных, закопченных на огне молитв рясах, его молотобойцев, вразвалку идут с завода после тяжелой смены, его рыбарей, в бушлатах и забродных, до самых чресел, заляпанных илом сапогах, с кружевом сетей, пахнущих болотиной и мокрой чешуей, за могучими плечами... его музыкантов, что с футлярами, спотыкаясь, спешили, торопливо семенили на репетицию в филармонию, в сахарный дом со снежными, нежными колоннами, призрачными и прозрачными стражами на границе сна и музыки, а что там у них пряталось в черных футлярах, никто никогда не узнал. Сладкое созвучие? Желанный поцелуй? Общий, дикий, последний вопль до неба?!

Милые, я жила в этом городе, у меня был стол и кров, была семья, и я любила ее. И я любила свой город - иногда он оборачивался ко мне через плечо, и вместо синих небесных глаз и белых сугробных щек, нарумяненных ярким заречным закатом, я видела узкий разрез смоляных очей, широкие темные брови вразлет: это над холодной рекой летел коршун, а может, ястреб, а может, канюк. Степь глядела на меня из-за плеча, исподлобья. Я слышала жесткий, глухой топот подков. Древняя мертвая война бередила сердце, а в ночи кровью загорались неоновые вывески живых пельменных и танцующих ресторанов, надменных домов моды и шкодливых винных погребков, и ледяные манекены жестоко щурились на прохожих, держа в картонных пальцах на отлете крашеные сигареты, и ночные мои люди опять спешили, спешили жить и наслаждаться. Я иной раз хотела разделить их тревожную жажду сладкого, дымного и пьяного. Верность и судьба останавливали меня. Ты свое отгуляла, шептала я себе, так попостись теперь, иди вперед гордо, не оглядывайся. Не оглядывайся назад.

И шла я по городу, не оглядывалась назад, а мне глядели вослед, мужчины и старики, мальчишки и девчонки, дети и старухи, мой народ глядел вослед мне, и кто-то кричал мне в спину: шалава! - а кто-то хрипел: модница! - а кто-то плевался: нищенка! - а кто-то цедил: выскочка! - а кто-то восхищенно вздыхал: красавица!

И все это был мой город. И все это была я.

И, знаете, красные башни моего Кремля тоже глядели мне вослед пустыми глазницами, а ветер вертел на их островерхих шлемах старинные флюгера в виде стальных штандартов; менялся ветер, менялось время, менялась я, и ничего неизменного не было на моей родной и вечной земле.

Не явиси, душе моя бедная, стоцветная, по Твой, Боже Всезрящий, достойный совет... аще не разруши, лохань медная, мати многодетная, злообещанный, хитрости патокою зело улещенный, обесчещенный Адом завет. Ах, царя-государя, над костром петушишку изжаря, Господь топором обезглави за красную гордость, а тебя, сироту, во плясицыной паре да вовек не постигнет диавола злобность! А может статься, то злоба людская! и ее не измерити ни стадом, ни ладом, ни ядом, рыдая от края до края! И ныне, о друже, молюся: любовьюшка, светлый мой Рай, будь мне чистым духом... сияющим снежныим пухом... подобно Богу Господу твоему, на Кресте умирай... а потом оживай, воскресай...

Что, люди, говорю красиво? А что, красиво говорить - грешно? Спасибо, что вы меня слушаете. И, надеюсь, понимаете. Тише, тише, все вранье: я уже ни на что не надеюсь. Говорю красиво, потому что всю жизнь из смеха своего и слез творила красоту: сочиняла стихи.

Я пишу стихи, вот грех какой. Это так обычно. Так привычно человеку.

Collapse )





кудряшки

ОБНАЖЕНКА. #зеркалопоследнихдней ПОЭМА, окончание



Елена КРЮКОВА

ОБНАЖЕНКА

(окончание)

Голая. В снегах! Тебя не знаю!

Знаю - до костяшки, вопля, ночи!

Ты пригвождена, моя родная,

Ко Кресту, а все вокруг хохочут!

Около Креста и я топталась -

На снегу, утюженном лаптями,

Сапогами, полозом... о, малость -

Ноги обвернуть тебе холстами!

Обмотать рогожей, волосами,

Обтереть из-под гвоздей кровищу...

Родина! Кормила чудесами.

А распята - брошенной и нищей!

И стою я близ Креста, и шепчут

Губы, на морозе столь жестоки:

Руки пронзены - держись ты крепче

За ветра родные, за истоки...

Мучишься, родная... в землю лягут

Все... и ты!.. под выстрелы, под стяги,

На виду у мира, мига, мыта!

Руки для объятия раскрыты.

Кровь с ладоней - ярче сладких ягод!

Локти и колени перебиты!

Вот она, брусника, на холстине...

Пятна клюквы давленой, болотной...

Потерпи! Я об Отце и Сыне

Помолюсь кондаком неисходным!

Ты держись! Еще немного! Снимем

Мы тебя с Креста! И будут песни.

И в молитве пламенной - застынем.

А потом, весной, твое мы имя

Выдохнем огнем: живи! воскресни!

Отразит тебя зенит зеркальный.

Отразят тебя слепые льдины.

Ты восстанешь мощно, изначально,

Длани размахнув, непобедимо!

Матерь-Жизнь, ты воспаришь над волей!

В облаках тебя увидят люди!

Ты забудешь крик распятой боли...

Гвозди в сизой инея полуде...

И стоять я буду, голомянка,

Вся голей зверенка и подранка,

Птиченька твоя, твоя букашка,

Гильза в забытье каменоломни,

Голову задрав, себя не помня...

Зеркало твое... ночь нараспашку...



Зеркало. Окно в потусторонний

Мир. А я - жилица в мире дольнем!

Нет меня сегодня обнаженней!

Не нужна! И не слышна! Мне больно!

Господи, как больно средь болящих!

Господи, как резко рвутся нити!

Тыщи вас, живых и настоящих!

Обнимаю... что же вы! распните!

Голый, он всегда так беззащитен.

Голый ты народ! Я крест нательный

На груди твоей.

Меня сорвите!

Да в бензин горящий - зашвырните!

А потом - целуйте беспредельно.



Зеркало. Себе я снюсь без тряпок.

Зеркало! Себя я зрю без кожи.

Шрам на животе - собачья лапа.

Над ключицей шов - кромсали тоже.

Вот еще рубец - заросшей раной

Светится, как молния на фото...

Виснет грудь так яблочно и пьяно,

Соляной горой, проклятьем Лота.

Кочергами - локти, так несчастны,

Так железны... руки так набрякли

Веком, рыком страждущим, клыкастым,

Спутались волосья белой паклей...

Старая, слепящая Жар-Птица!

Поднимает ветер оперенье!

Зеркало озерно золотится -

Рыбами небесными в даренье...

Зеркало мерцает холодами,

Изумляет плотью и скелетом...

В амальгаме чье лицо рыдает,

Клонится березой, бересклетом...

Кровеносно чертят горе жилы!

Кроветворно счастие качает

Сердце! Вас люблю! Лишь этим живы

Все! Вы солнцем, люди, за плечами!

Вот текут морщин речонки, речки,

Ручейки - твои, родня, притоки...

Голая, голей церковной свечки...

Люди, о, не будьте так жестоки!

Знаю: все равно меня распнете.

За века я к той привыкла пытке!

Я умру - да на кресте, в полете,

А не ведьмой-буквицей во свитке!

Зрю глаза свои в седом зерцале,

Вьялица моя, звезды огниво.

Вот зрачки мои поцеловали

Каждый лик живой, мироточивый!

"В помощи живый!.." - молюсь бормотно.

Лоб - испариной...

плывет судьбина льдиной...

Я - нагая - Волгой ледоходной

Лед ломаю в зеркале старинном!



Я - синица - отражаюсь в зимах!

Я - береза - отражаюсь в небе!

Родина, в тебе я отразилась -

Или ты во мне?! А нежить, нелюдь

Под ногами мечется, рыдая,

Грязью облипает мне подошвы...

Грязь, да ты ведь тоже мне родная!

Голосит и воет заполошно!

Вы нагие, оборотни, волки.

Голые вы, люди, звери, птицы.

Рождены! А жить уже недолго

На ветру, на звонах, на зарницах!

На обрыве над святой рекою!

На стремнине в ялике холодном!

Господи, останусь пусть такою -

В зеркале Твоем бесповоротном!



Зеркало. Я разбросала руки!

Мир! Толпа!

В ней каждый лик - он голый!

Мой народ! Слепой, глухой, сторукий,

Отразись во мне, своей старухе,

От расстрела - до псалмов разрухи,

От ручья - до Царского престола!

От кутьи - до площади палящей,

Пляшут где и плачут: за Победу!

Отразись, живой и настоящий,

Хоть охотник - за тобой по следу!

Отразись, народ, в больничной муке!

В зареве войны! В дыму раскола!

До небес, до бирюзы разлуки -

Только шаг, ребячий, развеселый!

Только шаг. Лишь малое движенье

К зеркалу. И - перейти границу.



...Там - одно святое обнаженье.

Там пою - на ветке - зимней птицей.