?

Log in

No account? Create an account
kriukova
19 Март 2019 @ 17:52
Вот и дождалась весны, и этой первой Хосписовой ласточки - в журнале "Север" (№ 3 - 4) первая половина журнального текста моего романа "Хоспис". Север, Северное Сиянье и журнал "Север" - ура вам! Как отец мой любил Север - Мурманск, Североморск, порт Диксон, остров Колгуев... свой ледокол "Дежнев"... Северный морской путь...
На первой странице публикации - даже картинка.
Спасибо тебе, художник.
На мастер-классе читаю "Плач Саньки над телом Степана" из "Коммуналки", пытаясь показать публике, как может переродиться плач Андромахи над телом Гектора...

<...>

Сын лежал, отец ухаживал за ним.

В больнице уже весь персонал знал: к Матвею Филиппычу вернулся сын, и он смертельно болен. Главный врач предложил: а давайте-ка, дорогой Матвей Филиппыч, сынка-то к нам, в палату! - и получил ледяной надменный ответ: что я, сам сына не выхожу? Главный задумчиво поглядел мимо Матвея, в широкое окно. Ну вы же знаете, дорогой Матвей Филиппыч, знаете... Да, кивнул он, я знаю все и даже более того. Но я верю. Главный усмехнулся. Для веры нужна не только вера, а нужны еще десятки препаратов, каждый из которых стоит сотни тысяч рублей. Он у вас еще не кричит? Еще нет, сказал Матвей и вышел из кабинета главного, и изо всех сил постарался не хлопнуть дверью.

Не было в мире ничего, что могло бы спасти их обоих.

Принести еще лекарств. Зарядить еще капельницу. Проткнуть еще вену; на локтевых сгибах кубитальные вены уже были все исколоты, он втыкал иглу в худые запястья, в синие жилки на тыльной стороне ладони, однажды воткнул в лодыжку, а сын неуклюже дернул ногой, игла вывалилась из-под повязки, Матвей чертыхался, опять иглу втыкал, руки дрожали, плакал, потом целовал сына в лоб и виски и судорожно, нервно гладил его по впалым щекам. Ты не огорчайся! я же все поправил! нет, лекарство не вытекло! все в порядке! это очень хорошее лекарство, тебе будет лучше! Завтра будет лучше, вот увидишь!

Он покупал на рынке у таджиков и узбеков рыжий урюк и колол абрикосовые косточки старинным молотком. Вынимал ядра и совал в рот сыну: жуй! Сын жевал. Ночью его тошнило и рвало. Сестра-хозяйка в больнице присоветовала ему: пусть пьет соду, один наш больной стаканами пил, и поправился, вот ей-богу! Он купил коробку, на ней крупными буквами стояло: "ПИТЬЕВАЯ СОДА", он вскрыл ее и долго глядел на мелкий белый порошок. Развел чайную ложку соды в теплой воде. Отпил глоток. Плюнул в раковину, содрогаясь от отвращения. Дал сыну выпить чашку. Ночью опять его вырвало.

На другое утро отец пошел в церковь и купил там в церковной лавке икону Божьей Матери Казанской. На черном бархате лежали нательные крестики, золотые и серебряные цепочки, образки: Богородица, Николай Угодник, святой Пантелеймон целитель. Отец купил серебряный крестик, пришел домой и надел на шею сыну.

Бать, это лишнее. Ну зачем ты.

Так надо. Это поможет.

Чему поможет, не смеши меня.

Сынок, я сам не знаю, чему. Но все носят и молятся. И ты носи и молись.

Бать, да катись оно все к чертям, какие молитвы? Я вырос давно из этих детских штанишек. А ты, бать, видать, их еще и не примерял.

Сын пытался сорвать крест с груди слабыми пальцами, но не сорвал. Оставил.

Отец принес из больницы судно и утку. Выносил за сыном. Глядел, нет ли пролежней. Пролежней пока не наблюдалось. Сын пытался смеяться при виде утки. Чесал себе грудь под рубахой. Отец задирал рубаху и рассматривал его кожу: нет ли чесотки. Нет, просто грязь и пот, мыться пора. Отец носил его в ванну на руках. Сын очень исхудал. Отцу казалось: он, когда домой явился, был потолще. Отец давал сыну обильное питье, чайник то и дело стоял на огне. Чай, сок, минеральная вода, травы. От кашля грудной сбор № 4, лучше всяких иностранных пилюль. Сын грыз абрикосовые косточки и горькие косточки миндаля, да грызть-то нечем - три зуба во рту, и те шатаются. Батя, я ведь курил когда-то. Еще недавно курил. А ты куришь? Как раньше? Нет, сынок, я уже стар курить. Иногда засмолю, после операции. А, ты все-таки оперируешь? Редко. А меня, бать, можно прооперировать? Ну, легкое мне, к примеру, вырезать к едрене-фене?

Отец думал секунду.

Нет, сыночек. Нельзя.

Вот даже так? Ну я понял. Кранты мне.

Ты лежи спокойно. Я чайник выключу.

Отец выключил на кухне тонко, пронзительно поющий ржавым свистком обгорелый чайник, прикрыл глаза рукой и трясся у черного ночного окна, глотая слезы. Фонари били в окно копьями лучей. Алмазные навершия разбивали стекло, оно затягивалось трещинами, как инеем. Отец вытирал ладонями мокрое лицо и выходил к сыну, улыбаясь. Сынок, а на ужин у нас сегодня тушеный кролик! Батя, я не буду есть кролика. Мне его жалко.

Кто это сказал, взрослый мужик? Или ребенок, весело сидящий на детском деревянном стульчике, и размахивает вилкой в крепко сжатом кулаке? Он проткнет себе вилкой глаз, осторожней! Выньте у него из руки вилку, отберите!

Вилка лежала на столике. Рядом с салфетками. Сын вертел в руках серебряный крестик. Рассматривал, как сушеную стрекозу.

За окном плясала вьюга. Матвей слушал хрипы сына. Он слушал их как музыку. Сын еще жив, и отец еще жив. Они оба живы, и это уже счастье.

Отец присел на край дивана. Диван сердито скрипнул. Простыня сползла, обнажив зеленое озеро смешного гобелена, ветки сплетались, деревья клонились, по веселому небу неслись пухлые сдобные облака. Рука больного бездвижно лежала поверх одеяла. Восточные кошки, свернувшись в черные шелковые клубки, спали у Марка в ногах. Отец положил руку на руку сына и тихо, тихо попросил:

- Сынок. Расскажи мне о себе.

Сын разлепил ссохшийся рот.

- О себе? А разве...

Отец понял, он хотел спросить: а разве все, что было со мной, правда?

- О своей жизни. Ну, как ты жил.

Сын облизнул губы. Отец глядел на его жесткий, как наждак, бледный язык.

- Бать. А разве я жил?

- Ну, жил, конечно. И теперь живешь!

- А когда помру? Молчишь?

- Ну, не хочешь, не рассказывай.

Отец хотел встать с дивана. Услышал за собой хрип:

- Черт с тобой, батя. Слушай. Расскажу я тебе. Только обещай...

Матвей повернулся к сыну. Губы его стыдно дрожали.

- Что?

- Что ни разу меня не прервешь. И реветь, как баба, не будешь.

- Обещаю.

Матвей ссутулился. Взял руку сына в обе руки.

Погрел его руку дыханием, будто сын шел долго по морозу и вот пришел в тепло, и замерз, и дрожал, и он хотел ему своим теплом его ледяную, железную руку отогреть.

Одна черная кошка на миг проснулась, вытянула по одеялу тонкие бархатные лапы. Потянулась. Коротко муркнув, уснула опять.

Сын набрал в грудь воздуху. Хрипы усилились.

Он стал рассказывать.

Рассказ сына был страшен.

Отец видел себя в сыне, как в кривом ужасающем зеркале.

Но кривое это, ледяное зеркало бесстрашно отражало погибшую правду.

Правду - и время. <...>


 
 
kriukova

Библиомост со мной, 12 марта: Москва - Курган - Саранск - Челябинск - Нижний - и другие города и даже поселки )) Это было дивное предприятие. Чудо 21-го века, далекие читатели на расстоянии протянутой руки... Прекрасные вопросы от нашей (нижегородской) библиотеки Фурманова, моих давних и любимых друзей...


Спектакль "Старые фотографии" 13 марта в библиотеке им. 1-го Мая. Полный зал. И многими уже горячо любимый спектакль! Мама, отец, - знали бы вы, как вашу жизнь - через меня - видят и слышат люди: и ваши современники, и ваши дети, внуки и правнуки... Я не зря живу на земле, если смогла - успела - написать и оживить эту вещь.
Дзержинск. Полный зал Дома книги. На моем спектакле "Русский Париж" 17-го марта.


Мастер-класс. Вторая публичная лекция "Мастерской Крюковой" в Музее Горького 16-го марта. Темы: религия и культура; миф как художественное высказывание; миф в современном искусстве; древнейшие жанры. Видео - засняли. На Ютубе - есть.


Вот такой я была на сцене Дома книги в "Русском Париже". Все отлично прошло, все довольны, супераншлаг немало разогрел меня, и работала как в Большом театре ))
 
 
kriukova
03 Март 2019 @ 20:07




Нынче, в День писателя, вдруг захотела увидеть (сразу, скопом) все книги свои, по которым я поставила спектакли.
И вот, да, дома кое-что нашлось, в книжных шкафах )))
"Старые фотографии". "Юродивая" (по ней делаю спектакль "Ксения"). "Русский Париж". "Земля". "Беллона". "Евразия". "Солдат и Царь". "Русское Евангелие". "Империя Ч".
Тут нет "Страстей по Магдалине", "Побега", "Коммуналки" и "Серафима" (по ним тоже есть мои спектакли).
Нормально, подумала я о себе, хорошо идешь по дистанции, Лена, время, время норм ))
Вдохните весну.
С Днем писателя, дорогие писатели, и с празднично продолжающимся Годом театра! ))))))
 
 
kriukova
03 Март 2019 @ 20:00






Безумный март продолжается, и вот подборка в № 3 журнала "Дружба народов" - а журналу 80 лет в марте, и это праздничный номер.

Елена КРЮКОВА

"ВСЁ ПРОХОДИТЪ..."

ВИРСАВИЯ И ДАВИД



Я, в свою драненькую шубейку запахнувшись, брела.

Вдруг потекла ручьём жалейка, дудка, – из-за угла.

Из витража, разбитого ветром, – голову – задери! -

В дёгте полночи вспыхнули веки, зрячие, изнутри...

Нет, это арфа... Нет, это набла... Систры, кимвал, тимпан...

Снег раздувал мощные жабры, пил жадный голос, пьян.

Я, как вкопанная, застыла. Сердца опал горит.

Бьётся вдоль тела – саблею – жила: это же царь Давид.

Это песня его – лучами, в чревный мешок – копьём.

Это голос его ночами плакал со мной вдвоём.

Это – на ощупь, по льду и снегу, когтем ржу просверлив,

Бог процарапал меня – к Человеку: к Голосу: жарок, жив.

Башней дрожала под снежной шкурой. Красная капля ползла

По скуле. Уткой-подранком, дурой летела в бельмо стекла.

Царь мой, нет у меня водоёма, нет бездонных зеркал,

Чтоб, близ влажного окоёма, палец письмо ласкал!

Чтоб, иероглифы разбирая свитка, где все: «ЛЮБИ» -

Песню твою над вратами Рая слыша, как глас трубы,

Видя, как лик Луны лимонный — нож метели, взрезай! -

Вся дрожала, как лист спалённый, билась, как пёсий лай!

Царь мой Давид, я сподобилась чуда! – песню твою слыхать.

Средь остуды, гуда и блуда — нотой сиять, клокотать

В горле твоём, над арфою бедной, где перекрёстка крик -

Стать лишь струною скрученной, медной

в пальцах твоих, мужик!

И зазвучать, как не звучали волны со дна времён,

Как на снегу-молоке не пылали все кумачи похорон,

Как не вопил младенец, рождённый от голубя — в белый свет,

Как не дышали рты всех влюблённых

в морозный узор планет!

И под окном, где стекло разбито, пей, Вирсавья, до дна

Песню живую царя Давида, пьяную без вина;

Радугу дикую слёз раскосых, жилистых струн разлёт...

Гей, арапчонок!.. - метельные косы

Кинет мне на спину, высверкнет косо

Белками; обвяжет жемчужным просом,

В смертный жгут заплетёт.

И при великом честном народе, что лжёт, гогочет и ржёт -

Пусть кольцо твоё «ВСЁ ПРОХОДИТЪ»

В белом костре сожжёт.

НИЩИЕ. ФРЕСКА

Доски - зубом струганные; столы - домовинами.

Ноги, птицы пуганые, крючатся, повинные.

Это - у нищих - пир горой.

Дырой во рту светит, свищет каждый второй.

Крыльями свисают лохмотья с голых плеч.

Хлебом слиплым в Божью печь всем придётся лечь.

А сейчас - зуб вонзай в корку прокопчённую:

Из кувшина хлебай воду кипячёную!

Ах, по руку правую мужик сидит, нахал.

Под космами катается белка его опал.

А под грязной мешковиной на груди горит,

Верно, с бабы скраденный небесный лазурит.

Плачет, бородой трясёт... Близок жизни край...

От себя кус отщипни и ему подай.

А по руку левую - тащит медный таз

Нищенка с серебряными монетами глаз.

В тазу плещется вода - для помывки ног

Нищему, который всех больше одинок.

Кругла таза камбала! Тонка брови нить!

Будет ноги ему мыть. Воду эту - пить.

Будет лытки синие пылко целовать,

Будто ниткой жемчуга их перевивать.

И в тазах, дырявых мисках, ящиках разбитых,

В зелёных бутылях, в решётах и ситах

Волокут на столы, валят на дощатые

Хлеб из масляной мглы, потроха распятые!

Крючья пальцев дрожат! Ноздри раздуваются!

Рот - раз в тыщу лет с бутылью сливается!

Этот пир - он для нас. В ушах ветер свищет.

В тысяче - летье раз - наедайся, нищий.

Ты всё руку тянул?! Улыбался криво?!

Масла брызг - между скул. Попируй, счастливый.

Чуни из тряпья стегал?! Щиколку - в опорки?!..

Жизнь в моленье сжигал о замшелой корке?!

Жёг клопиный матрац высохшей спиною?!..

Попируй в миру лишь раз ночью ледяною!

А в угрюмый, чадный зал, где дымы и смрад,

Над тряпьём и над тазами Ангелы летят.

Они льют горний свет, льют огнём - любовь -

На латунь мёртвых рыб, колёса хлебов,

На затылков завиток, лысин блеск и дрожь,

На захлёсты заплат, на зеркальный нож,

На трущобную вонь, на две борозды

Белой соли - двух слёз сохлые следы;

И вот, выхвачены из замогильной тьмы,

Горят факелы лиц, пылаем лбами - мы!

Мы весь век - во грязи. Мы - у бьющих ног.

Ангел, братец, налей. Выпей с нами, Бог.

Били вкривь.

Били вкось.

Били в срам. Под дых.

Дай, обгложем мы кость милостынь своих.

Мир плевал в нас, блажных! Голодом морил!

Вот размах нам – ночных, беспобедных крыл.

Вот последнее нам счастье - пустой, грозный зал,

Где, прижавшись к голяку, всё ему сказал;

Где, обнявши голытьбу, соль с-под век лия,

Ты благословишь судьбу, где твоя семья -

Эта девка с медным тазом, ряжена в мешок,

Этот старик с кривым глазом, с башкою как стог,

Эта страшная старуха, что сушёный гриб,

Этот голый пацанёнок, чей - тюремный всхлип;

Этот, весь в веригах накрест, от мороза синь,

То ли вор в законе, выкрест, то ль - у церкви стынь,

Эта мать - в тряпьё завернут неисходный крик! -

Её руки - птичьи лапки, её волчий лик;

Эта нищая на рынке, коей я даю

В ту, с ошурками, корзинку, деньгу - жизнь мою;

И рубаки, и гуляки, трутни всех трущоб,

Чьи тела положат в раки, чей святится лоб, -

Вся отреплая армада, весь голодный мир,

Что из горла выпил яду, что прожжён до дыр, -

И любить с великой силой будешь, сор и жмых,

Только нищих - до могилы, ибо Царство - их.

***

Я выпью с тобой эту рюмку.

Последний алмаз нацеди.

Ты слышишь, как тяжко и громко

Стучит в изумлённой груди.

Как мало дыханья осталось.

Спой, зимний седой воробей,

О нежной Царице, чья старость

Дрожит под ладонью моей.

ПОДАЯНИЕ

Я в полосатом халате

Сижу на медовом снегу.

Грозная вся от проклятий,

Чистоту живота берегу.

На спине моей татуировка.

Там дыня изображена:

Разрезаны сноха и свекровка,

И дочь, и муж, и жена.

И пятки замёрзли в снегу, ломти вяленой дыни.

Я в ватном халате сижу и кричу о сыне.

На белом солнце пустыни севера дикой:

Подайте! Господа ради Хрипа и Крика!

Но люди оглохли. Их уши залеплены воском.

Старик из толпы на меня скалится волком.

Ударить хочу оскал! - но в морозе зыбком

Плывет, слезясь, зыбясь, умирая, - Улыбка!

И я кулачишко жму, и ногтями – в кожу:

Мой старый отец, прости, ты мне всех дороже...

Мой нищий дед, возьми, - из полы халата

Вот этих грошей, худых, липучих, проклятых:

Иди и купи себе булку, - а я, таджичка,

Зажгу огонь и руки согрею над спичкой,

Мальчонке гребнем повычешу с макушки болячки:

А снег – золотой, богаче всякой подачки,

И я беру его в горсть и ем, и целую,

Башку окунаю в снег свою седую -

И рот мой раструб, и рот мой свело от крика:

О том, как любовь велика, нищета велика.

И царский халат на снегу сумасшедше ярок -

Павлиний хвост, колибри, Судный подарок

Из кованого сундука Чингисхана -

Толпе стоязычной, ястычной, пьяной и рваной,

Дробящей град сей ломами и каблуками,

Ледащей, горящей голодом – над веками,

Летящей – любовью, чадящей – у изголовья,

Поющей – псалмы, поящей невинных – кровью,

Скребущей проказу – когтём – по загривкам пьяным,

Дающей от сердца нищим – лишь корку льдяну.


 
 
kriukova




И вот окончание этих стихов - которые, может, и не окончатся никогда.
Страдание, их породившее, завершилось.
Но память о нем осталась.
Память о людской злобе и людской мести, для меня граничащей с заглядыванием в подлинный Ад.
Никогда, ни в каких подборках не буду публиковать стихи о том, как я жила в Аду.
Может, только в книгах.
Но этот опыт бесценен.
И бесценно то прощение, которое и позволило мне дальше жить, любить, работать. Верить.

Елена КРЮКОВА

ПРОСТИ МНЕ
(окончание)

ПОЦЕЛУЙ ИУДЫ

Иуда целует - тряпки сгорают на мне.

Голой рыбой в толпе, людском море, одиноко плыву.

Иуда лобзает - его лягушьи губы в вине,

Сладостью заслоняют колдовскую халву,

царскую пахлаву.

Угрюмые воины обступают меня, медные лбы.

Сейчас на меня, как в цирке, накинут сеть.

Иуда целует, и не уйдешь от судьбы-ворожбы.

И не ты выбираешь, жить или умереть.

Иуда целует. И - шаг назад. Он свое получил.

Вчера он - баба. Нынче - дитя. А завтра - старик.

Чего ты ждешь? Губы горят. Народ меня бил

И еще будет бить. А потом убьет. Я уже привык.

Колышется площадь густой ухой. Вспышками - ночь.

Ударяет прямо в лицо слепая сила огня.

Целует блудница и вяжет слова: "Я сестра твоя, дочь!"

Она все врет. Она ненавидит меня.

Еще шаг в толпе. Еще резко плеснуть хвостом.

Я крупный осетр. Я порву ячеи и зарницей ударю, уйду.

Я выживу и на этом свете, и на том, и даже на том,

Меднолобым солдатам скалюсь, смеюсь в лютой ночи, в бреду.

Стена дома дверцей старого сундука скрипит под рукой...

Пребуду на Кресте молодым, морщины меня не сожрут...

Слова, что за трапезой бормотал, польются красной рекой,

Обращая года и века в подобье комариных минут.

Скинув хитон, валялся на горячем приречном песке...

Путал себя с бешеным солнцем во дреме, во сне...

Рыбою на кукане висел - у жизни на волоске...

У гибели на узелке... ужо беспечному мне.

Трубачи и тимпаны! Варганы, дудки, гудки!

До целованья того я бархатом-махаоном летел из мглы.

Иуда целует - и ржавой солью тоски

Подернулись вервия вен, пьяных пальцев узлы.

До поцелуя Иудина я, музыкант, рокотал

Литаврами грома,

гуслями водопадов,

струями камыша!

Мир мой, гигантский киннор,

стонать и звенеть, биться устал

Под моими руками, губами, от счастья едва дыша.

Иуда целует - и музыка обрывается, летит вниз.

Оглох. Онемел. Беззвездный, черный прогал.

Будто, шатаясь, хмельной, я встал на карниз,

Чтобы шагнуть, куда никто не шагал.

Ты, Иуда, мой ученик. Я тебя ветру и морю учил.

Учил бездонному, бездомному небу,

куда камнем канем все мы.

Учил, как душою - не глоткой! - петь,

как глядеть без глаз,

как лететь без крыл,

Как ничего, никогда не брать у смерти взаймы.

Видать, я худо учил! Целуешь меня -

Будто плюешь мне в лицо. На камнях, босой,

Стою. Молчу. Толпа сжата в кольцо. Языки огня.

А я по всем грязным, румяным, орущим лицам - теку слезой.

По всем лицам любимым - я так люблю мой народ!

И буду любить! хоть распните меня стократ! -

И снова кричу: никто! никогда! не умрет! -

А ты повторяешь это сквозь гниль зубов, не в склад, не в лад.

Да, ты, Иуда, твердишь все мои слова,

Нижешь бусой на нить, в рогожу драную вьешь,

Но из них исчезают мои реки, звезды, земля, трава,

Гаснет мой снег,

жабьей кровью хлещет

нежный, жемчужный мой дождь!

Поздно я догадался: да ты ж просто вор,

Воровских морщин волчья мета у тебя на щеках, на лбу...

Ты позорный вор! Быстрее швырни в костер,

Сборщик податей,

жадный свой ящик,

где монеты - глазами - в гробу.

Ты след в след за мной хищно ступал. Ты меня украл

У меня самого. Хохотал я: хозяйствуй! тащи! бери! -

Ведь Господь всем и каждому в торбу заплечную дал

Целый Мiръ, грозою сверкающий изнутри!

Мощны кедры ливанские!.. выстрел охотника в лис,

В соболей - драгоценность зверьей любви прервет...

А фалернское слаще дамасского!.. а в ночи - молись

На созвездий

над морем расколотый, голый лед...

Что ж позарился?.. Жизнь мою захотел украсть?..

Удалось - лишь славу?.. Ну да, ты славы взалкал,

Ибо видел: имею я над живыми душами власть, -

Захотелось такой же!.. - наплевать, что сердчишком щенячьим мал.

Разум хлипок. Грядущее на ладони ты не сочтешь.

Серебром купили беглую ласку изогнутых уст -

Гнутых сладкою ложью.

...предавая, гнется хребет...

...хоть бы стеною встал ливень, дождь

В ночь, когда я, лоб в колючках, жалок и пуст,

На Кресте висеть буду, высоко!.. не украдешь...

Второй раз не убьешь... не всадишь копье под ребро...

Ты, Иуда, сам себе петля и сам себе нож.

Ты своруй себя - у себя. Запусти руку себе в нутро.

Может, там алмазы Голконды!

Птичьей лапой - древние письмена!

Может, там в крови чешуею горят рыбьи сребреники твои!

Мою жизнь не своруешь. Она у меня одна.

...ты своруй мне чужую...

в кулаке - утаи...

...ты своруй мне - свою...

ну, слушай, Иуда, свою - отдай...

Жить хочу... ну зачем твоя-то - тебе...

ты и так втоптан в грязь...

А я твою - проживу... рыдай не рыдай...

Буду печь топить... буду рыбу варить, беззубо смеясь...

...ты своруй мне - смерть!

Только чтоб не мучиться, нет.

Чтоб - легко: слюдой стрекозы,

тенью ласточкина крыла...

Чтоб вдохнуть - и не выдохнуть...

говорят, на севере снег

Так танцует с небес... под звон ледяного стекла...

...все гнильца, пыльца.

Зажги свечу.

Держи под моим лицом

Ее светлый столбик... как дрожит искривленный рот...

...ты своруй мне бессмертье!

Не будешь тогда подлецом.

Тогда нас с тобой, ученик,

навек запомнит народ.

А все же ты, ученик, научился чему-то! Тебе исполать!

Научился святым притворяться!

На торжищах - о войне вопить,

о любви истошно кричать!

Да только не научился ты истинно целовать -

Не ртом, а сердцем ставя на лбу печать.

На дрожащей руке.

На впалой щеке.

На родных устах.

Вон она, тень Распятия, - среди звезд я вижу его.

Иуда целует - из меня навек излетает страх.

И со мной только солнце.

Небо.

Любовь.

Воскресение!

Торжество.

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Все, что было, пусть исчезнет, как слепящий снеговей.

Я стою в конце дороги среди Родины моей.

Путь окончен мой железный. Радость дивно велика -

Та, что рот мне зажимает комом снятого платка.

Отзвенят вагонов звоны. Отгорчит грузинский чай.

На разъездах енисейских отворчит собачий лай.

Всю на станциях заштатных бабы снедь распродадут...

А в вареную картошку черемшу они кладут!..

Выхожу я из вагона. Дым курится в вышине.

Вы, попутчики, - бессонно вспомяните обо мне!

Дорогие, золотые, - то в картишки, то молчком,

То признания ночные торопливым шепотком...

Долго ехала я с вами. Обжигаясь, чай пила -

Горькое глотала пламя, плача, на краю стола.

Перестук колес, и тряско, станции держу свечу...

Мой народ, тебе за ласку - страшной болью заплачу!

Прохожу перроном. Люди веселятся, слезы льют.

На вокзальном дымном блюде сон дорожный - пять минут.

Прохожу вокзал навылет. Мощную толкаю дверь.

Не идущий - не осилит ни дороги, ни потерь!

А на площади широкой - все товары на лотках -

Лица в кепках пропыленных, лица в расписных платках,

Лица, словно снег холодный, в жизнь летящие мою -

Поименно, принародно вас, любимых, узнаю!

Я стою на Комсомольской, весь пройдя в короткий срок

Путь, которым эшелоны шли на Запад и Восток.

И, от счастья прозревая, от рыданья став слепой,

Я лицом одним сливаюсь с беспредельною толпой.


 
 
 
kriukova



Подборка моя "ПРОСТИ МНЕ". Журнал "Нижний Новгород", № 1 2019. Продолжение.
За эти стихи заплачено жизнью.
Впрочем, иначе у художника и быть не может.
...этюды - Володины. Владимира Фуфачева (это для тех, кто заглянул сюда в первый раз).

Елена КРЮКОВА
ПРОСТИ МНЕ
(продолжение)

НАД ЗЕМЛЕЙ

Земелюшка наша, богатюща ты земля.

Летети над тобою - тя не перелететь.

Немерены пашни твое пахучи.

Поля

Золотучи, тучны - тучами колосья задеть.

Да излицца бурей-дождём на тугой чернозём.

Простор-запредель,

Прострися туды да сюды.

Нетути табе конца-краю.

Хошь, на севера поползём,

Хошь на юга,

на восход,

на заход хошь -

Всюду, милушка, ты.

Ты везде! Вездесуща! Осподи Божечка мой,

Да зачемы по табе, по сокровищну телу да твому -

Тюрмы да тюрмы, хошь волком вой,

Колючки да охрана - в толк не возьму…

А и все мы, мужики твое, земелюшка наша мать, -

Заключенны твое, пленники да рабы!

А работничков на табе свободныих - дак поискать,

Хто придумал эдак нам колошматить горбы?!

Да, старик я, лунь уж сивый, старый мерин седой.

Я жись переплыл, да ищо вот плыву,

Возмахиваю ручищами над синею водой

И всех свох мёртвых то зыком, то хрипом зову.

Стрельнули женку.

Дочушку да сынка

Мордою пхнули в растак бога-душу-мать лагеря.

А я стал скрипети.

Войну от звонка до звонка

Оттрубил в штрафбате.

Да видать, выжил зря.

Землю никак не давали в усладу нам.

В утеху нашу тяжку,

когды кровь - не пот! - по спине.

Палка трудодней поплясала по хребтам.

На керосине бабы жарили картохи одне.

А рядом хто-то инший гулял, жировал!

А ищо поодаль - хто гармошку вертел…

Суету сует не в Писанье знавал -

В чистом поле стоял над грудами тел,

Схоронённых глыбко в земельке, черной суме.

Не отпел нихто, лишь соловушка пел

Да заместо батюшки - над мощами во тьме…

В долони рожу упрятал,

сам бел как мел,

И от горя трясся, што язь на корме.

Вот и вытащили из губы рыбьей крюк!

Вот и швырнули на днище лодки - в кровище -

злата ком!

Чешую ножом мою скоблят, а я хвостом - стук!

Мы хрестьяне, неужли да нам каюк

Всем придет…

Раздавят, как червя сапогом.

Я не верю! Не верю! Не верю! Не ве…

Архангельск, Печора, Урал-камень, свят-Соловки,

Барабинска степь тосклива, Вилюй, Алдан в синеве,

Кола метельна, Ямал, Колыма - собольи зрачки.

Да Югра, где из баржи стальной прямехонько во снег

Сгрузили нас:

с очьми булыжники,

бревна со слезой, -

Да вопят: здеся живитя! А хотитя - помритя! Навек!

Вот табе, Осподь, человек весь Твой - кривой-косой!

Голый-босый, дрожит на хлёстком ветру.

Огольцов своех к сабе прижимат.

Да бесслышно бормочет: нет, врёшь, я не помру.

Да на все небеса-звёзды шлет из глотки горький мат!

И Байкал - нерпы ласковы,

И широк Енисей,

Весь в тайменьем пару, весь угор в кедраче,

И вся дале, дале идёт-бежит,

мерцат близ очей,

Шкурой тайги кладецца,

когтями канюка на плече -

Велика-страшна Сибирь-матушка вся!

Вспыхиват каменьями мрачныма изнутре!

И дале, под крылами ангелов,

осётр-Амур, алым глазом кося,

Рыбьей иконой - в зимнем соборе, в инистом серебре.

А дале окиян Тихай! Не видал ево никогды.

Да гадаю, што он, како Ты, Бог, могуч! -

И обрываюцца, рвуцца ко бездне следы -

Мое? чужия? - из туч вострый луч…

Да под рёбра мене! И замру, упаду на морском бреге

На колена изработанны,

на брюхо тощо:

По землице путя, инда морщь на человеке,

А на табе, земелюшка, пожить ба ищо!

В гладе, хладе - да енто ж равно, всё едино.

Жись под солнечком перлом пылат.

Драгоценней нету перстня.

Моей убитой жёнки всякай год - година,

Да она во мене жива во мгновенье кажново дня.

Земля моя!

Я имён твоех множество знаю.

Множество их слух мой старый вобрал.

Всяко ты звалася, моя Расея шальная,

Всякай владыка прозванье твое

для забвенья крал.

И всякех на табе царей поцарило разных.

И я видал твое, землица, далёки увалы-хребты.

Дальны реки пред глазоньками катилися распрекрасны.

А все дороже нету реки,

игде породился ты.

Косточки наших хрестьян родимых, с Волги,

По всей табе, землица родна, покояцца-спят.

Сколь буду небо коптить, скоро ай долго,

Не вем.

А земля вдруг расступаецца!

И становяцца в ряд

Все наши покойники, причастники святы!

Повойники на бабьих потных да светлых лбах!

Подойники сребряны в кулаках!

И хлещут молоком ливни косматы,

И косточки плотью одеваюцца во гробах.

Да што я, рази ж я Страшнай Суд одолею?

Рази ж я судия?.. я так… птица невелика…

Я просто до боли, до смерти молюся за Расею,

С любовию к ей,

с жидкой солью по черни зрачка.

По острой, копьёвой черни великово зрака,

Коим вглубь земли моей,

вглубь времени зрю.

К сапогу моёму жмецца стара собака.

Подыхать ей срок,

а я иё кормлю, реву да на иё всё смотрю.

Белы косточки - ими мы все в одночасье станем.

Тако свет Божий создан заради бедных людей.

Но из подземных долбленок,

из лодок смоленых

однажды восстанем

Да по всей земле, землице моей!

И друг дружке посунемы дрожащи руки!

И друг дружку обнимемы - во весь окоём!

Осподи Божечка,

помяни нас за все нестерпимы муки

Во заоблачном, занебесном,

забытом Царствии Своём.

НЕ БРОСАЙ

Оболганная, освистанная, среди жулья и ворья

Иду столицей неистовою, - отец, это дочь твоя!

Тычут в меня, будто картонная, палками и щепой, -

Ухмылками ослепленная, иду январской судьбой!

Кричат так зычно, отлюбленно, что годы глохнут мои

От ненависти, наспех подрубленной, от - наизнанку - любви.

Иду - след в след - за предательством,

за другом-волком вослед:

А вдруг рыданьем подавится моим - лютоликий свет?!

Отец, ты такого не видывал в кошмарном военном сне:

Идет твоя дочь меж вихрями в ночном площадном огне!

А в спину - снежки железные, да вопли: пошла ты вон!

...ну что же, иду над бездною - между склоненных знамен.

Визжат: ты высохла! вымерзла! да ты давно умерла -

Шалава ты, выдра, выскочка продажная - и все дела!

Орут, такой злобой захлебываясь - завидуют тать и кат!

...а вьюга - белой половою, и нет дороги назад.

Да, папа, и знать не знаешь ты - там, в ямине, под землей,

Как имя дочки подталое пинают - в грязи: долой!

Как дикие сплетни наверчивают, закручивают, как жгут,

А после душе доверчивой, оскалясь, передают...

По площади! Да, - по площади! По широкой моей

Иду, мое знамя полощется поверх земли и людей!

Оно уже - туча рваная. Оно - лишь солнца венец!

А шуба мне деревянная готова уже, отец...

Гляди, папа, милый, - плачу я, расплачиваюсь за все -

За боль глазастую, зрячую, за гордости колесо!

За зимний полоз! За рельсины путей, что кровью горят!

За эту жизнь серебряную, за штопаный ее наряд...

Дай руку мне! Да, как в детстве, дай! Да, до кости сожми -

Оплеванную, раздавленную, дрожащую меж людьми:

Я только бродяжка собачья, веди меня через войну,

И руку твою я горячую, что хлеб, в кулаке сомну.

Веди! Не отпускай меня! И больше меня не бросай!

И стогнами краснокаменными так вкатимся прямо в Рай...

Веди! Ты войну прошел насквозь. Ты штурман был рулевой.

В бою, стиснув зубы, на палубе в рост застыл - с голой головой.

Разрывы гремели! Торпеды шли! А ты так вел ледокол,

Что твой Господь по краю земли к тебе по Сиянью шел!

По вымазанным в крови бинтам! По волн седому свинцу!

Веди меня через шум и гам! Чрез радугу слез по лицу!

По яду, что по брусчатке разлит! По мести, взятой взаймы!

По ругани, что, нарывая, болит под плотной марлей зимы!

Сильней, сильнее мне руку сожми!

Я так люблю тебя! так...

Веди меня: меж зверьми, людьми, по площади, в огнь и мрак!

Отец! Ведь это еще не конец! Еще поживу, спою!

...тугие снежки ледяных сердец в спину летят мою.

И в грудь. И в лоб. И мимо - в сугроб. И свисты. И хохот. И крик.

Отец. Держи. Мне все небо - гроб. Мне время - снежинка, миг.

Растает на жаркой, соленой щеке.

...Люблю тебя, свет мой, Рай.

Отец, моя рука - в твоей руке. Ты доведи. Не бросай.


 
 
kriukova



Стихи. Стихи...
За иные стихи - платишь кровью. Да просто - жизнью.
Вот так она складывается, а не иначе.
Не было у тебя на палитре этих красочек, Леночка, - так вот же они тебе: Бог тебе их подкинул: любуйся! пиши то, что никогда не писала! - а взял непомерную плату за это: страданием, кровью, пожизненной болью сердца.
Ну что же. Вот, читайте - эту расплату. Она выражена в форме слов.
Иначе я не умею.
Это моя подборка в № 1 2019 журнала "Нижний Новгород".
Я ее поделю на две части: не хочет компьютер печатать сразу все, говорит, много ему.

Елена КРЮКОВА

ПРОСТИ МНЕ

"Ничего не бойся, и никогда не бойся, и не тоскуй".

Ф. М. Достоевский, "Братья Карамазовы"

ХОСПИС

Вы все умираете. Чем вас спасу?

Сельдей в бедной бочке - палата набита.

Стеклянная дверь тяжела и открыта.

И шприц - на весу.

Вот в легкие ветер стерильно втекает.

Разбили окно!

Кой-кому полегчает.

Усердно - уколы, укоры, ухваты,

Больные распяты

На позднем, полночном, алмазном снегу.

Я зреть не могу

Вас всех. Это боли последний приют.

Не вылечат? Пусть. Хотя б не убьют.

Вхожу. Обвожу не глазами, а сердцем

Вас всех. Мне от вас уже некуда деться.

Вон тот - царевал, гулевал, пировал.

То красный, то черный накатывал вал.

Пред зеркалом зло наизусть повторял,

Парадный мундир, хохоча, примерял.

Войну развязать - не шитво распороть!

Он плачет, отрезанный, жалкий ломоть,

В белеющей койке,

во тьме.

Молитву он шепчет - проклятье в уме.

Вон та, ее жальче, ах, Господи, всех -

Подружку ограбила ради утех:

Буранов да вьюг кружевное белье -

Петля красоты захлестнула ее!

В тюрьму пересудов, под плетки-хлысты

Презренья - швырнули. Сожгли все мосты.

Чудовищна зависть, брильянты горят,

Живою травой вышит жалкий наряд,

Живою водою побрызгана брошь -

Острее, чем яд,

чем отточенный нож,

Тяжелая тяга: скраду! не отдам!

...Повязка на лбу. Холод кружки - к губам.

Все шепчет: прости, дорогая, прости!

Я столько взяла, сколь смогла унести.

Мне просто твои приглянулись каменья -

Украла без совести, без сожаленья,

В дыму наважденья -

Твои изумруды, агат, малахиты...

Ах, бабы, сороки мы... Время закрыто,

Защелкнуто гадкой, чужою шкатулкой...

Мне гадко! мне гордо! мне горько и гулко!

Да, гневно мне! Грозно! Я завтра умру.

Хотя б не воровкой!

...И стонет в жару.

Вон мечется странный. Язык иностранный.

Поверенный? Пленный? Железный? Нетленный?

Себе - неизменный. Кому же - изменный?!

Позорный, в трубе хохотавший подзорной,

Он здесь умирает, пацан беспризорный,

В сраженье сужденною пулей пронзенный,

На койке казенной.

И шепотом вяжет небесные нити:

"Простите! Простите! Простите..."

А эта? Старуха. Святейшего Духа

Не слышат, оглохнув навеки, два уха,

Не видят сиянья два призрачных глаза -

Боится. Бормочет: о, Господи, сразу

Возьми!.. в ослепленье!.. а то и во сне...

Пойду по зиме... сгорю в белом огне...

А что же дочурка ко мне не идет?..

А что же поет возле койки народ...

Не слышу... а слышу Единого Бога...

Господь... дай пожить еще каплю... немного...

Я много деньков у Тебя не прошу...

Над мискою манной я каши дышу

Твой литургией... кондаком Твоим...

Вся жизнь - Твой табачный, таинственный дым...

И тихо в окошке качнется Луна

Кадилом - над золотом вечного сна...

Ах, этот! Держите! Он рвется! Он бьется!

Предсмертно - над всеми врачами смеется!

Мальчишка, так трудно ему умирать!

Один, а восстал, будто грозная рать!

Кулак лупит воздух! Синеет наколка.

Диагноз бессонный. Глаза как у волка.

Обрита веселая - вдрызг! - голова.

Распухшие губы. Шевелит едва

Он ими: искусаны ночью, в бреду.

Вчера он - в Раю, а сегодня - в Аду.

Он вместо молитвы плюет изо рта

Тяжелую скверну - прости, чистота!

А мать у него?.. одинокий, бедняга?..

Какая потребна чумная отвага

Для мощного шага - туда, за порог,

Во мрака безвидного черный чертог!

Вбегают сестрички,

все иглы да капли,

Ногами - балет перламутровой цапли,

Сиянье стекла, милосердье перчаток

Резиновых, наг синяков отпечаток -

Да, кровоподтек - это значит - ЖИВОЕ,

Ну дай я над ним ослепленно повою,

Над ней, над патлатой ее головою -

Ну что, ну и что, пусть убийцы и воры,

Преступники, пьяницы из зазеркалья -

Пускай вы вчера самогонку лакали,

Вчера - шуры-муры,

вчера - трали-вали,

Умрете вы скоро!

И каждая жизнь ваша - мне в сердце жало.

За каждого слезно молюсь. И целую

Босую ступню, что из-под одеяла

Торчит, синеву показуя худую,

Дрожит из-под мятой, в крови, простыни...

Не бойся! Не дергайся!

Мы здесь одни.

Вы все - и одна.

На меня все глядите!

Да это не я уже. А небеса,

Болота, протоки, речная коса,

Созвездья играют в небесном корыте,

Я руки по локоть во тьму окуну -

Она станет солнцем.

Одну

Меня, перед смертью, больные, простите -

Святые! мне, блудной, грехи отпустите!

Да, мир - это хоспис, огромно гудящий,

Где каждый умрет смертью, о, настоящей,

О, нежной ли, грубой - не знаем в ней броду,

Как, молча уйдем? иль вопя, будто в родах?

Щипля, обирая края одеяла, -

Воровка, да что же ты жизнь не украла,

Хоть горсточку, крошечку, капельку... ну!..

Себе!.. да и мне!.. я над койкой нагну

Гордыню, хребет, несогбенную шею:

Еще поживи... я стащить не сумею -

О, дура я, дура!.. прости мне, Господь! -

Тебе - лик в разводах рыдального клея -

С больничной столовки - ржаного ломоть...

Все грешники, все, кто лежит на кроватях

В безумной, бесснежной, бесслезной палате, -

Патлатые, лысые, неуловимо

Текущие нежными лицами мимо,

Горящие лбами, зрачками слепы -

Ввиду нашей общей, известной судьбы, -

Все - каждый! - зовут напоследок живое,

Чтоб - не одному уходить, чтобы - двое,

Обняться так крепко, да что там Сиам,

Я смерти, да, смерти тебя не отдам, -

И рты жизнь-любовь ошалело зовут

На пять потрясенных, последних минут...

Я всех вас люблю! Да, вы все - мои дети.

Пригрудить. Слезами облить. Обласкать.

Я мать. Я всего лишь несчастная мать.

Не руки свисают вдоль тела, а плети.

И только глаза... они вихрем идут

В накат, разбивают мензурки, пипетки,

Ломают стекляшки, решетки и клетки,

Взрывают под кожей блаженный салют!

Впускают в палату крик, ярость и вой!

И Бога впускают! Он смертнику в уши

Кричит: "ТЫ ЖИВОЙ!" -

И так обнимает усталую душу,

Как будто расстрелян проклятый конвой,

И стяг окровавленный - над головой.

О дети мои. Вы моя чудо-рать.

Повоевали. Закончилась битва.

Я, мать, прошепчу вам простую молитву:

НАМ ВСЕМ УМИРАТЬ.

И в чистой палате, сияющей, белой,

Мы, грешники, все перед Богом равны -

Все души, летящие в небо из тела,

Все луны всех лиц, от любви онемелых,

Герои, бандиты, старухи, пострелы,

Солдаты грядущей огромной войны.

Народ, ты уходишь?.. Прощай. И прости.

Дожди по лицу. Кто стоит за спиною?

Он в белом халате. Он рядом со мною.

Мне руку сжимает в горячей горсти.

Кудлатый костер. Обжигающий дым.

Всем Царство Небесное. Воля полета.

Младенцы родились?.. мать! много заботы.

Живое - живым.

И врач - или враг - или вор - не уйти! -

Мне руку ледащую жмет до кости,

А слез не унять! И соленая влага

Весь мир залила, и судьбу, и отвагу, -

А я все шепчу: о, последний бедняга,

Бродяга,

Да, ты, бедолага, -

прости мне... прости...


МIРЪ

"Огнем и мечом".

Тит Ливий

Мой выжженный дьявольски Рим.

Сдери золотую коросту -

Все тысячелетья горим:

Так страшно и просто.

Летит изумленно снаряд.

Рвет воздух чудовище-мина.

Дома исступленно горят.

Смерть, мимо!

Дымящийся адом Донбасс.

Изрезан огнем, весь изранен,

Один - перед нами - из нас -

Ефрем Сириянин.

Искуплен, откуплен Дамаск.

Средь пепла исходит Пальмира

Оставленной музыкой ласк,

Отъятых у мира.

Грохочет обвалом оркестр.

Меж диких боев - замиренье.

А в амфитеатре нет мест!

Нет слуха и зренья!

О снайпер, прицел оботри!

Слеза или дождь по стекляшке

Ползет?!

Что у мира внутри -

Гляди! это страшно.

Что там, под рубахой в грязи,

Под тельником потным?

...кулак, ты грози не грози

Всем силам бесплотным...

Там пламя на весь белый свет,

На пол-окоема.

Там счастью прощения нет.

Там гонят из дома

Разрывы, раздоры, пожар,

Кровавым штандартом встающий,

Сражения пьяный угар,

Кострища вселенские кущи!

И на пепелище, один,

В гудящее злато стреляя,

Кто - Бог? человек? господин?..

Любови личинка слепая?.. -

Средь ужаса угольных гор,

Хвостов этих огненных, лисьих... -

Сгораешь, взойдя на костер

Войны, и безумья, и жизни!

А Рим полыхает вокруг.

Воплю, так ору заполошно:

Держись, ты живой еще, друг!..

Жить - яростно!.. выжить - возможно!..

Любить - непреложно!.. пускай

Исходят лукавством и злобой,

Кто мир наш, потерянный Рай,

Пнул в лодку дощатую гроба!

Иконы и книги поджег,

Могилы, и детские косы,

И яркий брусничный пирог,

И памяти рвы и торосы!

Ах, Рим мой, ты мир мой, моя

Провинция, пашня, столица,

В дымах и прибое жнивья

Горящая горем граница!

Гробница, клеймо ты мое.

На коже?!.. - на сердце ожоги.

Пылает и рвется белье -

Бураном у нищей дороги.

Да, красная эта метель -

Гудит, обнимая руины!

Да, огненной шкурой - постель,

И лава клокочет перины!

И красный истерзанный флаг -

Лоскутным, в крови, одеялом

Над полымем римских атак

Взвивается - Фениксом алым!

Да, села горят! Города!

Огонь пожирает без меры -

Что будет; что было тогда...

...а легионеры

Ступают, идут тяжело,

И падают, и умирают,

И слез ледяное стекло

Ладонью - тверда как весло -

В ревущем огне

утирают.

Старик, обними, сизый дым.

Согни раскаленной подковой.

Горю я. Пылаю.

Я - Рим.

Нет места живого.

До жил, потрохов, черных дыр -

Воскресни, прощенный! -

Сжигают. Сжирают!

Я - Мир,

Огнем окрещенный.




                                                                                          
 
 
kriukova
03 Март 2019 @ 18:57








Март сумасшедший, март счастливый и богатый на публикации.
Так вышло, и так выходит уж не первый год.
Журнал "Север", № 3-4 и № 5-6: премьера (дебют мой в "Севере") романа "Хоспис".
"Нева": № 3 - "Хоспис" же, только другие фрагменты текста (роман большой).
И вот еще из "Хосписа" фрагмент, "Старуха Шапокляк", - на сайте "Ассоциации писателей Урала и Сибири", это такой тоже весенний подарок из Екатеринбурга, спасибо, друзья:
http://aspuris.ru/gost-saita-elena-kryukova-staruha-shapokliak/
И да, к чему это я все тут?.. с Днем писателя, дорогие писатели, мои замечательные друзья ))) счастья вам!..
 
 
kriukova


МАСТЕРСКАЯ КРЮКОВОЙ

ЗАНАВЕС ПОШЕЛ

Любое начало трудно. Все знают, как тревожно выступать прилюдно первым.

Тебя рассматривают, обсматривают, хуже того - не особенно обращают на тебя внимание: там, дальше, будет кто-то интереснее, важнее, - ярче.

Что такое учительство? Как это модно теперь говорить, мастер-классы?

Бесспорно, передача знаний, скажете вы. Несомненно.

Афинская школа. Средневековые университеты Кракова, Болоньи, Парижа и иже с ними. Пышно-торжественные Академии. Бесчисленные бурсы. Курсы и опять классы, классы, классы. Техникумы и вузы.

Человечество всегда передает накопленные знания; без этой эстафеты оно не было бы человечеством.

Не могло бы продолжать себя в пространстве-времени.

Что же я задумала такое?

Времени моего, личного, на земле остается все меньше. Важно УСПЕТЬ. Я придумала для себя такой лозунг, и он подстегивает. Он же подстегивает многих, кто и правда чувствует в себе жажду отдать богатства - не просто графоманский зуд ("я - гений!", "я - бессмертен!"), а впрямь нечто драгоценное, единственное - наработанное, намысленное, выстраданное.

Но знания ли это - то, из чего будут сейчас, на ваших глазах, во вполне интерактивном режиме, складываться мои мастер-классы? И мастер-классы ли это - в том смысле, в котором любую учебу воспринимают потенциальные и реальные ученики?

Разумеется, из этих размышлений, позиций, положений и личных открытий можно (и нужно!) почерпнуть то, что будет полезно пишущему именно внутри литературы.

Но я буду подниматься над литературой. Выходить за ее рамки. Не взыщите.

Мне всегда было тесно в рамках одного искусства, одного мастерства: так сложилось, что я напрямую была связана с музыкой и с живописью; стала профессиональным музыкантом (фортепиано, орган) и профессиональным искусствоведом, вырастая в мастерской отца-художника и позже наблюдая творческий процесс в мастерской мужа, тоже художника.

И даже не в этом дело, не в житейских опорах. А в культуре, даже так - в Культуре, об общем, крупном объеме которой пишущий либо забывает, сосредотачиваясь на словесных подробностях и упражнениях, либо опасается плыть по великой реке Культуры, тихо стоя на ее берегу.

Моя задача - скорее для самой себя: попробовать проплыть по этой реке тем фарватером, которым ни разу не ходил мой корабль.

Тем самым пригласив в путешествие тех, кто не боится.

Уговоримся: в этих раздумьях я частенько буду называть художником любого творческого человека. Слово "художник", и это общеизвестно, в культуре обозначает человека-творца, неважно, в какой области искусства он живет и на каком языке искусства он говорит.

ОБРАЗ, СЮЖЕТ, ТЕМА, ГЕРОЙ

ФЕНОМЕН АРХЕТИПА

Художник, простите за трюизм, отражает реальность, данную нам в ощущениях, сопрягая ее со своими чувствами и мыслями, поелику это возможно.

Феномен художника в том, что он мыслит часто не словами, а образами.

Как это может быть? Что есть художественный образ?

Его то и дело путают с заявленной темой произведения - а еще с его сюжетом.

Здесь надо разобраться.

Однажды говорили мы с одним писателем. Человек он зрелый, а вот писатель в те поры был начинающий; до того, как заняться книгами, он полжизни провел внутри точной науки и весьма в ней преуспел. Он, литературный неофит, допытывался у меня, что же такое художественный образ: "Нет, ну ты мне объясни!" Вы не представляете, как мне было трудно. Я ухватывала ускользающие понятия. Искала впотьмах вербальную точность. Убедительные формулы. "Ну вы понимаете, образ - это такая сила... магнит, к которому все стягивается: весь сюжет, все детали..." - "Какой магнит? - недоумевал почтенный ученый. - Ты мне давай четко! E = MC квадрат, и делу конец!"

Каков мегаобраз, к примеру, "Одиссеи"? Тут же сошлются на сюжет, один из вечных сюжетов - сюжет Путешествия.

И скажут, торжествуя: да, в мире есть Вечные Сюжеты, - один бельгийский литературовед насчитал их примерно двадцать. Иные говорят о 36 сюжетах. Борхес вообще упомянул только четыре: их нетрудно перечислить - 1) осажденный город и герои его обороны; 2) погоня за мечтой; 3) возвращение - о, здесь как раз необходимо вспомнить хитроумного Одиссея! 4) смерть Бога (Осирис, Таммуз, Иисус). Есть ученые, что говорят о шести сюжетах.

Думаете, все они говорят о сюжетах?

Ничего подобного. Они говорят об АРХЕТИПАХ.

Что же такое сам архетип и "с чем его едят"?

Если совсем просто - архетип есть универсальный символ-знак, таящийся глубоко в психической природе человека. Тейяр де Шарден в своей работе "Феномен человека" упоминал о начатках психизма в камне, в растении, в животном. Психизм высших животных, млекопитающих, стоит рядом с психизмом человека. Тайны коллективного бессознательного хранят любые массивные живые сообщества: пчелы, муравьи, стада сайгаков, волчьи стаи. Коллективное бессознательное - код природы. Фрейд немного заблуждался, утверждая, что нам снятся архетипические сны. Но, если считать художника сновидцем наяву, то он творит, черпая силу в жизни архетипов.

В переводе с греческого "архетип" означает "прообраз". Тут же вспомнят про Платоновские первообразы. И про то, что мы лишь их бледные отражения. Грустно? Совсем нет, если учесть, что мы, в результате, при помощи Платона и других умных друзей, это осознали.

Архетип - земное и космическое (природное) явление? Почему нет?

Жизнь и смерть. Радость и горе. Война и мир. Любовь и ненависть.

Добро и зло. Бог и диавол.

Месть и прощение. Правда и ложь. Тайна и исповедь.

Скупость и щедрость. Смелость и трусость. Гордость и унижение.

Богатство и нищета. Сквернословие и молитва. Преступление и святость.

Красота и уродство. Прекрасное и безобразное.

Не архетипы ли все это?

Тайна Двойного - об этом знали древние культуры. Знали они и то, что тройное, троица дает выход из заданности, замкнутости Двойного: так у любящей пары рождается ребенок, так троичность позволяет - в математике - прийти к большей вариабельности ситуаций.

Живя глубоко внутри нас, именно архетипы иной раз подвигают художника на создание произведения.

От биологических границ до социальных знаков, от тайно-личного до велико-общего - вот диапазон существования архетипа, и, вы сами видите, все мировое искусство стоит именно на них.

Может ли архетип быть словом? Да, может.

Тогда слово поневоле становится символом-знаком.

И тут все вспомнят, конечно, начало "Евангелия от Иоанна". "В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог". Видите, знак равенства поставлен прямо и смело. Ибо в те времена тотального синтеза, всеобщего родства крепко соединялись слово, Бог и само бытие.

Может ли архетип быть образом? Да, может.

Вот огромный роман. Вы все его прекрасно знаете. За него горячо полюбили Льва Толстого не только в России, но и во всем мире. "Война и мир". Само название архетипично. Потому и мощно.

И именно этот архетип пропитывает собою, как вином Причастия пропитывается хлеб в Святых Дарах, всю ткань текста этого романа - который и не роман вовсе, а вырывается из рамок и романа, и любого жанра, на глазах становясь живой, пульсирующей жизнью и ужасом смерти, и болью, и воскресением.

Вот музыка - Девятая симфония Бетховена. Все четыре части архетипичны. Первая - война, битва; вторая - смятение (и даже безумие!); третья - покой; четвертая - радость, она же есть любовь. "Обнимитесь, миллионы, в поцелуе слейся, свет!"

Вот гигантская фреска Микеланджело "Страшный Суд" в Сикстинской капелле в Ватикане. Последний Суд и Последний Приговор тоже есть архетип - конец всеобщей назначенной судьбы, конец мира был отслежен во многих Первокнигах, но именно в Откровении Иоанна Богослова получил ту законченную форму, что определила вектор работы с христианской мифологией у целой плеяды разноликих и равновеликих художников внутри целых эпох.

Архетип обладает крепчайшей вязкостью и клейкостью - он намертво склеивает эпохи, тем самым создавая в культуре так необходимую человеку иллюзию ВЕЧНОСТИ.

Анатолий Жигулин, поэт, мой учитель, на семинарах, которые он вел больше молчаливо, чем говорливо, иногда задумывался, выжидал мхатовскую паузу и тихо ронял: "Смерть - главный враг. Величайшая трагедия. Как не хочется уходить. Как хотелось бы жить вечно!"

Все мы молчали. А что можно было сказать?

Как это у Николая Рубцова? "Филя, что молчаливый? - А о чем говорить?.."

А вот Моцарт в письме к отцу сказал иначе. Он говорил о том, что смерть - это друг. Давайте послушаем живой голос композитора.

"Поскольку смерть, строго говоря, есть подлинная конечная цель нашей жизни, в последние несколько лет я так хорошо познакомился с этим подлинным и лучшим другом человека, что её образ не только не содержит для меня ничего пугающего, но, напротив, даёт много успокоения и утешения! И я благодарю Бога за то, что он даровал мне счастье познать смерть как ключ к нашему подлинному блаженству - я никогда не ложусь спать, не подумав, что может быть (сколь бы молод я ни был), на другой день перестану существовать..."

Веселость Моцарта, такая родная нашему Пушкину ("веселое имя - Пушкин", - вспомним Блока), рядом с "Лакримозой" из Реквиема... безудержная радость - рядом с глубочайшим страданием... Да, Моцарт тоже знал Тайну Двойного. Архетип "Жизнь-смерть" в его музыке звучит, горячей волной захлестывая времена.

Видите, в произведении соединяются, сплетаются несколько архетипов; в "Ромео и Джульетте" у Шекспира любовь и смерть находятся слишком рядом, - а впрочем, древний, архетипический Эрос - Танатос когда-то давно, в колодцах времен, подозреваю, пребывал одним архетипом: от великой любви можно было умереть на вершине счастья, ревность вкладывала в руку ревнивца камень или кинжал, разлученные любовники выбирали смерть как единственный выход, - тот, кто любил сильнее всех, умирал быстрее всех. Жан-Кристоф у Ромена Роллана сказал: "Счастье не в том, чтобы жить возможно дольше, а в том, чтобы жить возможно интенсивней".

Архетип, архэ, первый, начало...

Значит ли это, что мы все время возвращаемся к архетипам, занимаясь лишь вариациями?

Архетип - в большой мере толчок, чем пьедестал. Это вектор, а не памятник. Это исток, и живая река, рожденная внутри архетипа, течет через эпохи.

Архетип и есть ОБРАЗ в произведении художника.

Одним словом, чем более произведение архетипично, тем более оно цельно.

И чем более оно цельно, тем сильнее оно воздействует.

Сила воздействия произведения прямо пропорциональна силе (архетипичности) разработанного в нем художественного образа.

Однако образ может и "отпрыгивать" в сторону от мощного архетипа.

Хотя требования к нему - чтобы он был сильным и цельным - остаются; и при работе с ним художнику совсем не помешают подробности: современный художник Дмитрий Плавинский уснащал изумительными подробностями, например, свою медленно плывущую по холсту рыбу, но эти тщательно разработанные живописные детальки лишь подчеркивали великую цельность огромной плывущей живой фигуры.

А ведь вдумайтесь: часто архетип путают... с героем!

Герой может быть архетипичен; но герой - не архетип.

Раскольников архетипичен? Да, ибо он преступник и воплощает в себе ПРЕСТУПЛЕНИЕ как таковое и ПРЕСТУПНИКА как такового. Д'Артаньян архетипичен? О да, ибо он есть образ ГЕРОЯ, бесконечно сражающегося за правду и красоту, и воплощающего архетип ГЕРОИЗМА! Мария Стюарт у Цвейга архетипична? Да, несмотря на то, что это даже и не выдумка, а исторический персонаж: она есть архетип САКРАЛЬНОЙ ЖЕРТВЫ, он берет начало в незапамятной древности и в архаичнейших жертвенных обрядах и ритуалах, наряду, конечно, с достоверным изображением политической ситуации в Европе XVI века.

Дон Кихот и барон Мюнхгаузен - оба родились из архетипа Героя; оба безудержные фантазеры, и оба сражаются с врагом до последнего.

Мне возразят: да ведь есть и не архетипические герои!

Есть, и много. Их, видимо, основное множество и в литературе, и в драматургии, и в изобразительных искусствах.

Мелодии без аккомпанемента нет.

Есть святой, а есть простой человек. Есть царь, и есть раб.

"Я царь; я раб; я червь; я Бог" - храброе соединение воедино полярно противоположных архетипов в одном одушевленном существе удалось Гавриле Романовичу Державину.

Но ведь за века в литературе сложился и архетипичный образ совсем не могучего героя, защищающего осажденный град, а "маленького человека": он воплощает архетип бедности, незаметности, нищеты. Даже богооставленности. А нищета-то благословенна! "Блажени нищии духом, яко тех есть Царствие Небесное", - сказано Христом в Нагорной проповеди. В русской литературе этот образ уже традиционен: он не раз интерпретировался Гоголем (Акакий Башмачкин), Львом Толстым (Платон Каратаев), Чеховым, Гаршиным, Вересаевым, Горьким, Куприным в рассказах, повестях и пьесах. Удивителен нищий "Лирник Родион" Ивана Бунина. Бродячий лирник, нищий, в лохмотьях, поющий старую песню о сиротке и злой мачехе женщинам на пароходе, свободно поднимается до уровня древнего аэда - да по сути он аэд и есть, равномощный слепому Гомеру.

"Маленький человек" все чаще появляется на страницах современной русской и мировой прозы: таковы герои текстов Мишеля Уэльбека, Олега Ермакова, Захара Прилепина, Елизаветы Александровой-Зориной, Марии Скрягиной, Фредерика Бегбедера, Эрика Хансена, Питера Хёга. Да и многих других, целого созвездия нынешних литературных имен. А правда, маленькость, великость, какая разница? Ведь автор все равно избирает героя как рупор для транслирования собственных идей, что на поверку оказываются вполне архетипическими.

Хочет автор этого или не хочет, он или приближается к архетипу, или удаляется от него.

Чем дальше вы уходите от архетипа, тем более обыденным, сиюминутным и даже банальным становится ваш художественный образ.

В конце концов от образа остается один герой. Оболочка. Действующее лицо. Вполне узнаваемое и вполне ходульное. Оно перемещается в пространстве, ест, пьет, берет билет туда-обратно, едет, возвращается, любит, ревнует, даже умирает, а потом вдруг воскресает в операционной на столе под ножом хирурга - с ним происходят вроде бы даже и архетипические вещи, но за всеми этими событиями, окружающими жизнь неархетипического героя, не стоит эта священная аура, этот объемный, колышущийся воздух веков, в ореоле которого герой весит так много на чаше весов искусства.

Такой герой - проходящ и преходящ.

Мгновенен.

Таковы герои многочисленной дешевой книжной продукции, легких (только притворяющихся страшными, для интересу) детективов и любовных романов, бесконечных сериалов - жалкого подобия реальной жизни, изобильного киношного продукта, что снимают для развлечения публики бесчисленные киностудии. "Вы просите дешевой жратвы? - она есть у меня!" - кричит зазывала от искусства и успешно скармливает подобную "жвачку" народу. А публика, вопреки старинной актерской пословице, отнюдь не дура. Она хочет настоящего. Но, если все время кормить ее хлебом из опилок, она в конце концов привыкнет к нему.

Итак; рецепт вроде бы ясен: ухватите за шкирку архетип, и все остальное приложится.

Однако образ, особенно архетипический, может не даться вам в руки.

Желательно ему прийти к вам самому.

Искусственная задумка тут может и не сыграть.

Архетип, несмотря на простое его осознание, такой хищный и осторожный зверь: это он подстерегает вас в джунглях искусства, а не вы подстерегаете его.

Эта музыка - не для слабо натянутых струн.

Как же работать с архетипом? Что для этого нужно художнику?

Какие средства, какие инструменты? Какова должна быть их безупречная настройка?

В каком направлении должен двигаться писатель, чтобы у него получилось не скучное бытописательство, а произведение, насущно необходимое человеку и даже человечеству?

Об этом мы поговорим с вами ровно через две недели, в нашем пространстве "МАСТЕРСКАЯ КРЮКОВОЙ".


 
 
kriukova
"Ой ты Волга, Волженька-река..."
"Ты отмерь мне ткани... да не той, поплоше!.. Чтобы ту рубаху отодрали с кожей..."
"Старик наклонился, вытащил из-под елки маленький ящичек и протянул девочке. Она осторожно отодвинула крышку. Из ящика наружу выпрыгнула маленькая черная змейка и свилась в кольца. "Енто я сам исделал, штоб табе повеселити..."
"Рада, Радушка!.. Зачем ты предсказала войну!.."
Мы с певицей и художницей Верой Каравановой. А еще она капитан!
С другом отца, скульптором и художником Иваном Петровичем
Богородские хризантемы на моем столе

Спасибо, Богородск! "ЗЕМЛЯ" моя долетела до тебя.
Я сама, клянусь, в землю превратилась и во всех моих крестьян, когда спектакль этот делала.
В марте, живы будем, привезу в Богородск "Русское Евангелие"...