кудряшки

ОБНАЖЕНКА. Одиночество и с чем его едят

Я пишу это не для того, чтобы меня одобрили. Я говорю все это, чтобы просто прочитали. Просто. Прочитали.

Хоть до итогов далеко, и до мемуаров тоже, и до завещания тоже, а на самом деле все это близко, близко.
И, хоть еще не вечер, оглядываешься назад.
Наработано много. Заработаны, наряду с любимыми друзьями и понимающими, что я делаю в искусстве, дорогими людьми (слава им! Господь их храни!), совершенно удивительные враги.
Не счесть, сколько за последние десять лет, пока я работала и выносила на "суд" публики свое художество, я прочитала злых комментариев - увидела злых (обозленных, раздраженных и надменных) лиц, услышала потрясающе наглых, идиотских, злобных, ненавидящих, даже яростных слов.
Конечно, в сравнении с количеством понимающих и любящих этого негатива гораздо меньше. Но чем-то я, видать, крепко цепляю людей особого сорта.
Какого? Почему они - так? Что я им - сделала? Это загадка.
Не нравится? Не читай. Иди мимо.
Или, как говорил мой дед, Михаил Еремин: не нравится? пойди и напиши лучше.
Один мой друг сказал: Крюкова - поэт, что не оставляет шансов на равнодушие.
Другой мой друг говорит: смейся над теми, кто поливает тебя грязью!
Нет. Тут сокрыт какой-то феномен.
Кажется, я его разгадала.
Все больше я стала наталкиваться - в разных исследованиях, воспоминаниях о больших художниках, в их письмах и дневниках - на похожие ситуации. С ними то же самое происходило.
Отвратительно писали о Пушкине, кричали во всю глотку, что он исписался (!!!). Поливали грязью Шолохова (о! и еще как! я была изумлена, когда узнала). Некий музыкальный критик втоптал в грязь "Евгения Онегина" Чайковского, назвав прекрасную оперу дикой мешаниной звуков, ничего не дающей ни уму, ни сердцу. "Кармен" Бизе ждал провал; после этого композитор прожил недолго. Пастернака затравили за "Доктора Живаго". Марину Ивановну - формалисткой обозвали, исписавшейся, жалкой и слабой, ее стихи - мертвечиной. И сотни примеров. И, казалось бы, эти полезные знания должны меня укрепить и ободрить.
Нет. Я здраво оцениваю ситуацию. Для того, чтобы тебя замечали, читали, беседовали о тебе в верхних эшелонах культуры, охотились за твоими книгами, надо быть знаменитым (-той).
Несколько людей знают и понимают "Юродивую". Эти несколько - крупные критики и шеренга друзей.
Несколько друзей любят и перечитывают "Хоспис", "Солдата и Царя", "Иерусалим", "Рай", "Землю", "Царские врата", "Серафима". А кто-то рядом строчит про "Серафима" убийственные гадости, а кто-то пожимает плечами, отворачиваясь от "Солдата и Царя": "сбитая оптика", "женщина не может писать о войне, ей нельзя".
Нескольким книгам дали премии. Чудесные люди в премиальных комиссиях довольны моими книгами, рады им. Но на большие, самые звонкие премии страны я свои работы не показываю: это бесполезно. Я не их карасса, как сказал бы Курт Воннегут.
Почти десять лет я веду свой арт-проект - Театр Елены Крюковой. Да, у меня нет собственного зала и собственной труппы! Зато у меня есть я. И залы, куда меня приглашают. И за это судьбе спасибо. Но мои концерты и спектакли - для немногих людей в зале: меня не снимают для телевизора, и премьеру видят лишь люди, кого пригласили мои прекрасные благодетели, низкий им поклон. Горстка чудесных людей.
А я пишу. Пишу свои книги. А годы идут.
Со мной рядом Володя, муж мой, великий художник.
О если б знали вы, сколько и у него недоброжелателей!
Вот я и думаю: 1) работать под публику (на публику) никогда не будем. Жизнь одна. 2) То, что тебя часть читающего народа не принимает и не понимает, это в порядке вещей. 3) Ты до смерти должна делать, что должна, и будь что будет. 4) Одиночество - для художника такая же естественная материя, как по зиме - шуба на плечи. От него не скроешься, и оно даст тебе благо затвора, уединения, создания твоих единственных, лучших, поздних, зрелых, последних, наикрутейших работ. 5) Перед тобой должны маячить примеры позднего Бетховена, позднего Родена, позднего Микеланджело, позднего Феллини, да всех поздних великих. 6) Не бойся того, что от тебя все отвернутся: тебе важно УСПЕТЬ. 7) Не бойся славы, если вдруг она напоследок заявится: ни она тебя не испортит, ни ты ее не затопчешь. 8) "Никуда не прорвешься!" - с пеной у рта кричала мне одна тетенька; видать, сильно возненавидела. Ответ мой прост: я уже на самом деле везде прорвалась. Я работала в жизни с крутыми издателями, самолучшими в России, я выступала вместе с великими поэтами, дружила с великими прозаиками, я училась у гениальных музыкантов, я печаталась - да и печатаюсь - в лучших русских журналах, я получила целый сундук премий, которые не мне - людям! - показывают меня и мои работы. 9) У творческого одиночества - полынная горечь, но это же и твое впечатление. Любая ненависть, любая месть, любая злоба - это твой материал. Меси это тесто и делай искусство. 10) Как бы ни было это трудно в мире, где все желают быть друг на друга похожими - будь и останься самой собой.
О, нормально, получилось десять заповедей ))))
...а теперь пойти пить чай. Крепкий чай. Одинокий. Но крепкий. )))
Dixi.
кудряшки

ОБНАЖЕНКА. #зеркалопоследнихдней

Начинаю новый проект.

Он простой и печальный, но радости тут тоже будет много.

Это проект ОТКРОВЕННЫХ МЫСЛЕЙ.

Я давно хотела так. Все некогда было.

В других блогах люди выбрасывают новость, отснятый миг жизни, плачут по ушедшим, радуются детям, фильмам, книгам. И я тоже так делаю (делала).

Но Дневник — это же совсем другое.

Хочу высказывать сокровенное. То, что наболело. Насущное.

Откровенность нынче не в моде. Все представляются лучше, чем оно есть на самом деле. Или скрывают печаль: художник всегда радостный и пламенный, он не плачет!

Не рыдаю и я. Но перед зеркалом своего Времени — обнаженной — перед Временем, как перед Художником — я хочу встать. И поглядеть в него. На дно великого и страшного и прекрасного отражения. Что там? Что будет с нами? Неужели только смерть и туман, и забвение?

И надо успеть.

Надо успевать сказать то, что ты есть. Не таиться.
И что есть твой Мир, изолгавшийся.

В обнажении — не только дерзость, ошибка, неприличие, шок, но и тайна. И — нужность. Откровенность необходима, как вода и воздух. Иначе все погрязнут во лжи.

А потом, мне становится жаль своих точных мыслей, утекающих подобно воде. Говорю об этом с мужем, говорю сама себе; раздумья эти помогают мне в писании книг, иногда мешают, иногда смеюсь над ними, иногда они переводят меня, как дитенка, за руку на тот берег ужаса. К празднику.

Итак, вперед. Вы увидите, люди, мою жизнь, как она есть. Внутреннюю; без страха. Я рыцарь без страха и упрека. Но устала быть деликатной по отношению к самой себе. Может, я себе этой Обнаженкой наврежу. Мне уже все равно. Люди имеют право знать правду. Об одной из малых сих. Не столько - обо мне, сколько - мое. Руссо вон Исповедь написал. И иже с ним. Я не за Руссо гонюсь. Это мое желание и мое движение. Вся жизнь человека и художника - это искренность; обнажение. Но ведь мы все раздеваемся на ночь, чтобы отойти ко сну. И, пока я не отошла к вечному сну (а этого, что совсем не странно, хочет целый строй странных чужих людей!) — Я СКАЖУ СВОЕ.

Аминь.


кудряшки

НЕВЕЧЕРНИЙ СВЕТ. Журнал

В № 11 2020 журнала "Невечерний свет" (Санкт-Петербург) - превосходные тексты современных авторов - и мои в том числе: стихи Веры Сургут из романа "Иерусалим".
https://5a9863fc-85b7-4769-913c-216e749e2c92.filesusr.com/ugd/c4e3d6_86e3c518cdc44908b62c7ce96a176af7.pdf
Поклон подвижникам, журнал выпускающим! Поклон Владимиру Хохлеву, главному редактору!

***

Этот Ход мой, суровой Веры, по великой и бедной стране.
Это Ход мой, сквозь ущелья и шхеры, по отмели, по дну и на дне.
Что со мной приключится?
Сегодня ли, завтра - завяжи котому - лишь путь:
В глаза реки заглянуть, в колени земли башку уткнуть.

Все говорят, что ты сегодня - новье, ты, моя земля.
То жнивье, то былье, то белье улетает, метелью пыля.
А я все иду, вечная Вера, меня не подстрелишь из-за угла,
Я в застольное царство людей рыжей приблудной собакой вошла.

Грохот поезда! Бритвой времени пользуйся, а меня, бритый вор, не тронь:
Я сама себя раскрошу, направо-налево раздам, жадный хлебный огонь,
И угли мои, головни мои уже, сгибаясь, плача, едят из дрожащих рук:
А толпа пляшет, пьяна от песен горячих, и так близок Полярный Круг.

Я иду по стране, поджарая, тощая Вера, по худой песчаной земле.
Я иду в огне, по воде, где тучи полощутся,
то трезва как стеклышко, то навеселе.
Я все помню, я твержу сожженные буквы,
хлеб старухам дарю,
я традицию свято чту,
Я небесных прощальных ангелов четко зрю
сквозь кровавую линзу, за висельную версту.

Я иду, просто баба. А баба, ребята, се не человек!
Баба, это же просто курица-ряба, слеза из-под мужицких век,
Я иду уж не меж людей, а над миром, над городом, над толпою, над
Жгучей памятью, над самой собою, над звездами, что виноградом висят,

Красной - с виселиц! - винной ягодой!
над пургой, заметающей храм,
где стреляли - во злобе и ярости - в грудь - так скоро забытым Царям!..
над железной повозкой, с красным крестом трясущейся то вперед, а чаще - назад,
да над Приснодевою, сущею Богородицей - в смарагдах зрячих оклад...

Над зимней площадью, красной бешеной лошадью,
над колпаками-бубнами скоморохов иных, певцов,
Над секирами, судьбами срубленными новых, страшных ликом стрельцов,
И кричу им, шепчу им: милые! братья! слышите ли! люблю! -
А в ответ мне одно: за могилою... во успении... во хмелю...

А со всех сторон, в грудь и в спину, заполошно кричат: "Собака! Уйди!"
Я иду. Я на ветру не простыну. Укроют, обнимут дожди.
И снега укутают. Песцовой этакой шубы и не нашивал никто на земле.
И молитвы такой ничьи бедные губы не твердили в адамантовой мгле.
А куда я иду? За какою жалью-надобой, там-вдали-за-рекою,
за небесной милостью, за
Край света, за ясной тоскою, за монетами - на глаза?
...это Ход мой, сиротский поход мой, одинокий, за гранью-чертой -
Нежным знаменьем, зрячим оком одинокой Веры святой.
кудряшки

Фрагмент нового романа

Холодным болдинским летом 2020-го года, в бывшем уездном городе Васильсурске, занимаюсь правкой книги, законченной этой весной.
Кроме того, пишу новое.
Но вот пока из законченного в апреле; это важный шаг в неизвестное, и, быть может, не сделаю уже никогда таких шагов. Всякое пространство икусства уникально. В эту реку не вступишь дважды.

***

Иногда Хельга приходила к зданию, которое раньше в ее городе называлось вокзалом. Вокзал соединял в одну каменную точку железные дороги. Серебряные рыбы рельсов сталкивались лбами, носами, хлестали друг друга стальными хвостами и разбегались в густой толще снега или в парчовой пелене дождя, нахально поблескивая мокрой чешуей. Железнодорожный вокзал, сделанный из кирпича, бетона и чугуна, разбомбили во Втором Великом Сражении; разбомбили, да не весь. От него остался главный зал, а в зале - чудом держалась на косорылом потолке - золотая люстра.
Хельга приходила на свидание к люстре.
Она волновала ее. При видел люстры Хельгу охватывала великая тоска и вместе с ней яркая детская радость. Она пыталась вспомнить, с чем таким важным была связана вокзальная люстра в ее прошлой жизни. Не могла. Память при виде люстры буксовала гусеницами ржавого танка.
Хельга переступала то, что оставалось от порога. Осенью, зимой вечерело быстро, и люстра давно не горела, никто не кормил ее электрическим током. Однако три стены были еще живы, каменные и бетонные, а одной не было вообще, ее съела бомба, и свет города и неба проникал внутрь вокзала и зажигал висюльки люстры потусторонним медным сияньем.
Люстра, дикое чудо, и как сохранилось. Зачем людям сейчас красота? Она смертна. Память хоронит ее в своей нежной земле, в глубине. Люстра состояла из длинных золотых и бронзовых пластин, они висели на позолоченных крючках: внешнее кольцо золотых висюлек, потом другое, поуже, потом третье, четвертое, круги все меньше, все теснее ложатся, льнут друг к другу золоченые сосульки, а в самом центре мертвый золотой шар: раньше он празднично пылал, теперь тусклой болью и печалью светятся его холодные лунные бока.
Какой мастер делал эту люстру, и зачем, неужели для скучающих прежних пассажиров, что ездили на старых поездах туда-сюда по стране, по живой земле, пили газированную воду из узких бутылок, резались в карты, поверяли друг другу чувственные и пошлые дорожные тайны? Хельге это было все равно. Она вставала под люстру, закидывала голову и смотрела вверх. Любовалась. Или это было что другое, не любование? По щекам ее сами собой ползли золотые слезы. Ее сморщенное лицо сияло молитвенной маленькой люстрой, дочерью той, громадной. Хельга смутно вспоминала. Не картины: звуки. Внутри нее звучали слова, они перетекали в музыку, а музыка вспархивала забытым вокзальным голубем вверх, к потолку, и золотые пластины звенели на свободном ветру - ведь между люстрой, Хельгой, миром и войной не было никакой стены, ее взорвали.
Музыку такую не вспомнишь, ее можно только родить тут же, не задумываясь.

...о, если есть Бог!.. Копыта стучат. Лязгают гусениц сплавы. О, не будь так жесток к земле, кулебяке кровавой. О, не ножами разрежь!.. Ножи наточены. Баста. И будут кромсать, найдя великую брешь в стене орущей, глазастой, рукастой. И кровь потечет по белому снегу Великой Рекой, извилистой, дымной, - а кольцо сожмется, и будут стрелять рукой, так недавно нежно любимой... И будут стрелять в нас не пулями, не снарядами, - а глазами, живыми криками, слепыми ликами, немыми слезами... Какая война?! Сумасбродье, брехня. В хрипенье надсада едва различимо: в охвостьях огня вам уготовано хуже: БЛОКАДА. Кольцом проклятья охвачены вы! Вы разве не понимаете ЭТО?! - "Не понимаем. Жрем сельдей и курвей на куртагах-фуршетах". Грязный вокзал. Не Ладога-Волга в камнях-костях. А может, Ветлуга. Где границы страны, ревущей в черных сетях безумной белугой? От какого Ужаса мы куриную голову под крыло прячем?! - "Мне сыто. Счастливо. Мне - тепло. И - другим незрячим". А я, что ВИЖУ сей мир, сей Град, несчастнейший, в бабьей юбке, Нострадамус, что, раскинув руки объятьем, над горем стою, Настрадамус и Нарыдамус, - что прикажете делать мне, видящей все Замогилье, все Заблокадье, Заблудье, Забудье, все Беспределье, Бессилье?! И будут убивать нас, медленно наводя на нас не дула, а лица. Лица, с которых вниз, на землю, будут соленые ливни отвесно литься. Лица, что будут казать нам красные и черные пустые зубы. Лица, чьи губы будут трубить не в Судные - в Неподсудные трубы. И мы падем ниц. И затрясемся. И восплачем, возмолим, забьемся: "ГОСПОДИ! ГОЛОДНО БЕЗ ХЛЕБА-КРОВИ ТВОЕЯ!" - и слезами опять зальемся - а вместо слез - голод выжал все соки - по тощим щекам - по морщеным руслам - ржавая сукровь, красное пойло, плевое сусло.

Хельга вышептывала музыку слишком тихо, так, что сама не слышала шепота. Заканчивала шептать - а губы склеены. Зимний закат высвечивал последние медные ледышки высоко в каменном зените. В разрушенный вокзал, подобно ей, входили люди, стояли, смотрели, выходили. Косились на Хельгу: она стояла неподвижней и дольше всех. Люди, может, думали: она тут дежурная. Или думали так: ждет кого-то. Или не думали ничего. Сейчас мало кто о чем-либо думал.
Жизнь стала важнее мыслей.
Человек скатывался до дрожи растений, до твердости камней. А может, не скатывался, а поднимался. Все живое жило, но, что страшно, оживало и жило все мертвое. Мертвое тоже хотело жить, оно понимало брата, погибшего человека, и тянуло к нему отростки беззвучных мыслей и слов.
Хельга спохватывалась: а вот и темно. Да ноги сами прирастали к грязным плитам вокзального пола, густо усыпанным мраморными осколками. Она хотела лечь, растянуться на этом колючем гиблом полу, уснуть под призрачный стук убитых колес, под бредовые гудки замученных поездов. Где они сейчас? Вагоны, зачумлённые составы? Стоят на взорванных путях? Лежат на боку мертвыми железными тюленями? О чем они думают сейчас, железные сундуки, рожденные человеком для дальних странствий? Стальные бочонки, окошки-бойницы. Уже не влюбиться. Уже не присниться.
Люстра казалась ей огромной железной елью, Новый год опять был очень близко, руку протяни и поймай. Она видела новую войну. Она пыталась превратить ее в праздник, в очередную победу над смертью и жестокостью. Пули свистят. По снегу катят лимоны, орехи, нуга, шоколад. Это елка, корми ребят. Тебе говорю, накорми детей. Елка - кошелка: в ней груды костей. Груды снегов. Вот моя грудь, любовь - кожа да кости: блокадницу - ешь, мир наш голодный, пока рот свеж, а я дай-ка тебя, мир, покрещу, дай-ка я тебя, мир, за войну - прощу.
Однажды, когда Хельга вот так стояла на взорванном вокзале и пялилась на погасшую чудовищную люстру, к ней подошла женщина, на согнутой руке она держала девочку лет семи, уже взросленькую и тяжеленькую. Девочка, одетая в штопаное на локтях хилое пальтецо, обхватывала ручонками шею угрюмой женщины. Женщина стояла и молчала, и Хельга стояла и молчала. Она никого не видела: она бессмысленно, заливаясь слезами, шептала свою музыку. Девочка отцепила от шеи женщины одну ручонку и тихо коснулась ею щеки Хельги. Хельга проснулась и прекратила лепить музыку губами. Девочка внимательно смотрела на Хельгу, и Хельга узнавала в глазах ребенка свои глаза. Глядела в собственную старую фотографию. Внутрь времени. Цвет исчез, черное и белое воцарились. Одинаковые лица наложились друг на друга. Ты моя дочка, я твоя мама. Ты моя бабка, я твоя внучка. Я твоя перчатка, ты меня потеряла. Я вчера умерла, а ты меня давно нашла, только не говоришь никому об этом. Где ты живешь теперь? Я твоя дверь. Толкни меня, войди в меня. Пройди сквозь меня. Сквозь стену огня.
Вы ее мать, сказала Хельга хрипло, оденьте дочку потеплее, ей холодно в таком тощем пальтишке, на рыбьем меху. На рыбьем, повторила девчонка и захохотала. Я не мать ей, угрюмо ответила женщина, я ей случайная, она найденыш, она из Гондваны. Я поеду с ней в ее землю, я договорилась с солдатами, они возьмут нас, довезут до моря, там баржи сейчас в Гондвану караванами плывут, там война. Война, повторила Хельга, война. И тут будет война, кривая улыбка разрезала лицо угрюмой бабы, нас всех возьмут в кольцо. Блокада? Она самая. Уморить хотят? А зачем? Мы же сами умрем.
Угрюмая женщина с девочкой на руках уходила прочь, Хельга глядела им вслед. Ей казалось, мрачная баба невесомо идет, почти летит по снежному плато в горах, по ледяной крошке.

...я в этом городе воскресла горю бессмысленно - к чему какие дьявольские чресла меня всадили в эту тьму лодчонки узкие сапожек по смоляному в просинь льду а люди в пригородах кошек едят и на сковороду маслокипящего вокзала швыряют толстомясых баб все рыла хари и рыдала едальники заткнулись даб вокзал гудит орет и плачет и хрюкает подъяв клыки дедок в голицу воблу прячет и пряник скачет от тоски а девки крашеней японских в шелка укутанных куклят мат васильсурский и затонский вразмолку с сухарем едят гудит толпа она страшится сжимающегося кольца а еж топырится когтится иглится золотом венца громадной люстры ожидальной - свисает жестью с потолка ежихой жуткою сусальной златыми жалами сверчка - сто ламп в сто страшных лиц вонзают живые копья в полцены и над баулами-слезами - чей вопль: "Мы все окружены!" Ах город в тишине речонок речушек рек речищ речей беги с откоса салажонок по льду вокзал еще ничей вокзал - он наш его не взяли его попробуй-ка возьми и здесь тепло на одеяле сопит Спаситель меж людьми Он слизывает капли пота со щек бормочет Он: "Прости" одна у Господа забота - от нас блокаду отвести да вот беда уснул болезный и кулачок - под щечкой - как у ребятенка и над бездной мотается дорожный знак ты слышишь гул за кладкой мощных мычащих мукомольных стен?! Несется поезд Непорочных Зачатий Девственных Измен составы лязгают наживой грохочет близко пулемет собьемся в стог покуда живы покуда Боль нас не сгребет Эй-эй! Проснись! Но золотое в ночи набычено чело и морду ввысь подъявши воет собака тощая зело давно не кормлена ни мяса ни завалящего мосла жить нам осталось меньше часа слезой просвечена скула
...собака посреди вокзала повоет век - и миг молчит о ты не все нам рассказала поплачь повой еще навзрыд и грохот канонады рядом и трещина змеясь пошла по черепу земному - Адом - а Рай - убит - убит снарядом - на дне вокзального котла

...Хельга еще видела спину бабы в черной старой, лысой шубе и девчонку у нее на руке. По плечам девочки змеились черные коски. Хельга знала: она ей родная.
Она прошептала девочке вослед: я знаю, шепчешь ты, как я, святые буквицы и знаки, ты музыка, моя семья, на площади, во тьме, в бараке.

Она еще много раз потом приходила на вокзал, к золотой люстре, звенящему на ветру военному колесу. Но угрюмой бабы с ребенком на руках она больше никогда не видела.
Только черные коски и запомнила. Только коски. И черно-белые глаза.
И это тихое чувство родной крови. Острую эту боль. Не понять.
кудряшки

книга "ВЕТЕР", фреска третья! Сегодня!





Моя книга стихов "ВЕТЕР", фреска третья.
На портале "Наша среда" у Виктора Коноплева:
https://nashasreda.ru/elena-kryukova-veter-3/

Оттуда немного:

ХОЖДЕНИЕ ПО ВОДАМ

Едва застыл байкальский плес, глазастая вода, -

Как по воде пошел Христос, по нежной кромке льда.

Как зимородок-изумруд, озерной глуби гладь…

И так Он рек: - Здесь берег крут, другого - не видать…

Карбас качало вдалеке. Курили рыбари…

Мороз - аж слезы по щеке… Андрей сказал: - Смотри!

Смотри, Он по водам идет! По глади ледяной!

И так прекрасен этот ход, что под Его ступней

Поет зеленая вода! И омуль бьет об лед!..

Петр выдохнул: - Душа всегда жива. И не умрет.

Гляди, лед под Его пятой то алый, будто кровь,

То розовый, то золотой, то - изумрудный вновь!..

Гляди - Он чудо сотворил, прошел Он по водам

Затем, что верил и любил: сюда, Учитель, к нам!..

Раскинув руки, Он летел над пастью синей мглы,

И сотни омулевых тел под ним вились, светлы!

Искрили жабры, плавники, все рыбье естество

Вкруг отражения ноги натруженной Его!

Вихрились волны, как ковыль! Летела из-под ног

Сибирских звезд епитрахиль, свиваяся в клубок!

А Он вдоль по Байкалу шел с улыбкой на устах.

Холщовый плащ Его, тяжел, весь рыбою пропах.

И вот ступил Он на карбас ногой в укусах ран.

И на Него тулуп тотчас накинул Иоанн.

- Поранил ноги Я об лед, но говорю Я вам:

Никто на свете не умрет, коль верит в это сам.

О, дайте водки Мне глоток, брусникой закусить

Моченой!.. Омуля кусок - и нечего просить.

Согреюсь, на сетях усну. Горячий сон сойдет.

И по волнам Свой вспомяну непобедимый ход.

Так на Вселенском холоду, в виду угрюмых скал,

Я твердо верил, что пройду, и шел, и ликовал!

И кедр, как бы митрополит сверкающий, гудел!..

И рек Андрей: - Спаситель спит.

О, тише, тише… Пусть поспит…

Он сделал, что хотел.


кудряшки

Мой "Титаник" - в Америке! доплыл





"ТИТАНИК" мой - на портале "Новый Континент" - Чикаго, США:
https://nkontinent.com/titanic/
Я счастлива.
Еще и тем, что книга будет - скоро! - в Америке в Kontinent Publishing.
Это фантастично, пока не верю, но ведь все правда, ура )))

ЧТО БУДЕТ

я загляну тебе в лодку потных ладоней.
так на железо красное зрит неклейменый раб.
что будет после того, как корабль утонет?
что станет после того, как утонет корабль?
что будет после гибели нашей всеобщей,
после гибели мира нашего,
а может, он не
умрет, он плывет, и проплывет он больше,
чем ему назначено Богом, лежащим на дне.
что, Боже, будет со мной после моей смерти?
что после смерти моей будет с миром моим?
уйдет в затвор новая Катерина Доэрти,
новых войн разойдется кругами угольный дым.
я просто делаю бесполезную эту попытку
глянуть в будущее… ладони давай, раскрой,
консервы вскрой, и свари гороховый, жидкий,
походный суп за взорванной в атаке горой…

в бессмертном мире все, милый друг, умирает.
в бессмертном мире всему подведут черту.
ах, к черту гаданья! сломя голову удирает
бессмертное время, разрезано на эту жизнь и на ту.
я руки твои, время, хватаю шальными руками,
от ладони ладонь отдираю… а что внутри?
я, время мое, с тобой умираю веками,
а как умирать буду — отвернись! не смотри!
о, вот ладонный узор!
Амазонки пираньи…
мираж Миссисипи… Волга в ватнике льда…
священный Байкал — исподом зеркал…
и за ранней ранью —
Атлантика… о, ты гибели в ней не искал…
вот эти спирали судьбы на подушечках пальцев,
на каютных подушках, на позолоте вод,
ты ваксой, ты жиром их черным вышей на пяльцах,
расшей обшивку и ризы морской испод!
ты ими солги, письменами скорби и гнева,
беспомощными царапинами, иероглифами любви,
ты ими прижмись ко щекам моим, справа и слева,
впечатай крепко в лицо мое и шепни: живи!
мы тонем, а ты живи!
заливайся слезами,
выдумывай вновь секстант или ватерпас!
…никто не знает, что с нами случится завтра,
и лишь земля морями плачет о нас.

кудряшки

ТИТАНИК. Часть третья. ЭДЕМ

ТИТАНИК. Часть третья. ЭДЕМ.
Портал Владимира Хохлева, СПб.
https://hohlev.ru/poeziya/elena-kryukova-titanik-chast-tretya-edem

И немного стихов из третьей части - сюда, в пост.

СВАДЬБА

ах, это свадьба! быстрее в шлюпку!

слушай мою команду, тут главный я!

помощник рулевого, а ты, голубка,

зачем в фате на краю бытия?

зачем в вуали, не в одеяле,

и не в доспехах, и не в огне,

и не в скафандре, и не на бале

в пустыне Марса, в алмазном сне?

ах, это свадьба! - ты мне бормочешь.

на безымянном - золота боль.

ну, быстро в шлюпку!

леща ты хочешь,

ждешь оплеухи?

лови, изволь!

орут китайцы, орут зулусы,

садятся тетки, ребят - к груди,

мы все герои

и все мы трусы,

мы все потонем, чуда не жди.

я, знаешь, помнил всех пассажиров -

чудные, звенящие имена:

кто звон костей,

кто подушка жира,

кому и жизнь сама не нужна.

а ты тут - свадьба!

швартовы отдать бы

командой пирсу в чужом порту!

спускаю шлюпку

в дыму проклятья,

в святую синьку,

в пустоту.

а ветр ярится, фату твою птицей,

да, белой птицей с затылка рвет,

орут юницы, пылают лица,

фонарь мигает, ревет народ.

вот это свадьба!

а завтра знать бы,

а может, выживешь,

да и родишь,

а коль потонешь -

не виноватый,

я так и слышу

за гробом тишь.

валяй, девчонка! вон там, глянь, место!

над правым бортом, меж тех слоних!

тили-тили-тесто, жених-невеста,

а слушай, правда, где твой жених?

ах, ты не знаешь!

что ж не снимаешь

наряд, кичишься в ночи фатой,

иль милосердной сестренкой станешь

на той войнушке, на битве той!

и ту тряпицу, пургу-синицу,

сребряну вьюгу, тафту и газ

ты перешьешь

на власяницу,

на плащаницу,

на канифас...

ах, эта свадьба! плясала-пела!

душою-телом - гори-люби!

ну, села в шлюпку? давай за дело:

рукой холодной греби, греби.

относит ветер поземкой Рая

в ночную темень твою парчу.

греби! тебя я благословляю.

и горько! - ветру, тебе кричу.

ГАЗЕТЫ

А морская вода разъедает бумагу мгновенно.

И не только бумагу - имена, фамилии, милые лица жрет

И лукавые рожи, и мороз по коже, и режет вены

Соляным кристаллом,

свинцом заливает рот.

Этот многофигурный мир никогда уже не прочитают

По складам, и по городам, и по песенкам, трам-тарарам,

Не увидят, какая Софи Лорен была молодая,

А теперь - в насечках скальпеля ведьма, открытая всем ветрам.

Улоф Пальме, Гевара Че, Лейба Троцкий и Муаммар Каддафи,

И бровастый Брежнев, и в квадратном кепи де Голль,

А потом суп с котом, кем потрещать, кому бы потрафить,

Всё равно все завтра станут перекатная голь.

Поглядите, как нагло ведет камерой Ларс фон Триер,

Он снимает худые лытки, фиксирует пытки,

газом дышит в сортире,

топором рубит надвое живую мышь,

Он бесстрастно ловит наши пожитки

стеклянным глазом,

как в плохом тире,

Взять на грязную мушку и выстрелить - и улыбкою - тишь.

А вы знаете - Билла Гейтса ограбили! а знаете, нынче умер

В цвета хаки Корее Северной толстяк Ким Чен Ын!

А икру осетра, слыхали, уже продают по дешевке в ГУМе,

Врете всё вы, дорого-жутко, дороже военных машин!

Апокалипсиса гадкого, атомного дороже!..

А вы правда верите в этот чертов конец времен?

А вы знаете, Дженнифер Лопес опять раздвинула ножки

на порноложе,

Джеки Чан дал в морду Сталлоне за зеленый мильон!

Синь Цзянпин приказал летучих мышей казнить за коронавирус,

А Джоконду из рамы кинжалом вырезали и унесли,

Шварценеггер Арнольд старых ролей не желает видеть -

Там, где сладко курит марихуану на стыке небес и земли.

Деми Мур, Макрон, не поел макарон, бродяга,

Хелен Миррен, убитый Мирбах,

Анастасья, поддельная дочь расстрелянного Царя,

Халифат, белый череп месяца на черном флаге,

в Пальмире, средь нового мира,

Древний мир взрывает... на обломки льет клюквою кровь заря...

Боливар не снесет двоих! прострели ему грибную шляпу.

Аватара у молчаливых индусов Кэмерон - дуриан из корзинки - крадет.

Авалокитешвара, Будда, велик Шакьямуни, Гаутама, дай лапу,

Твердокаменный друг, и в космический двинем полет,

На седую станцию "Мир", знаешь, дней ведь немного осталось,

Нам сияющий Путин смеется со знамени, лысиной блещет Хрущев,

Нам, в дымину пьян, Микки Рурк не споет уж, вот жалость,

Эти "Белой акации гроздья душистые", русских-царапая-слов...

Нам пускает Сталин дым в лицо из горелой трубки,

Крематорьем пахнет, саянским предгорьем, туруханской тьмой,

Стивен Джобс Усаме бен Ладену чрез океан швыряет хрупкий,

Ненадежный айфон, чтобы кайф словил - и пошел в землю, домой.

Недоучка Марк, Цукерберг фамилья, запутался в Сети

Золотою рыбой: не выпростать, не засолить в тузлуке,

А слепая Ванга из облаков воздымет ладонями ветер,

А Обама ваксой размажет слезный алмаз по щеке.

Ах, все сыплется свинцовый, газетный, экранный мусор,

То не люди, заметь, а флажки цвета крови! охоту славлю, пою!

Обложили душу, ни праздника не видать, ни муки,

Не загрызть разлуку, рвущую пулей загривок, шкуру твою!

Эта россыпь важного, и бумажного, и отважного гаснет ненужно,

Разлетается "Челленджером", чешуей, шелухой, чепухой,

Исчезает, тонет и тает в памяти вьюжной,

На склероз похожей, на Бетховена марш глухой.

Не поймать ушами, как с модной музыкой тонет Титаник,

Как вопит, без музыки мучась, в ледяной бессмертной воде.

Не сжевать зубами блокадными в секретере засохший пряник,

Не поплакать над песней Высоцкого во вспаханной борозде.

Хлипкий Хокинг объясняется жестами из железного кресла,

Гравитации кванты, аксельбанты урана сочтет для будущих нас.

Настоящие - что? и кто?.. Литию петь рано!

Божий огнь укрощает Никола Тесла,

К "Шоу Трумэна" вяжет шепот и глас Филип Гласс.

А Каспаров сражается в шахматы, не догадаетесь, с Далай-Ламой,

Кто в накладе, кто в шоколаде, нам, грешным, знать не дано,

Океан расстилает перед людьми упрямо

Хризопразом, бериллом, кораллом гибельным полотно,

Эй, а помните вы, кто читает стих истлевший сей в зазеркалье,

В запределье миров, во жужжанье священных пчел?!

Нет, не помните никого, да и в памяти не искали,

Да и нету памяти, бросили горьким луком в рыбацкий котел,

В ту святую уху, что, как на духу, рыбачок-старикашка варит

На вселенском, нетленном, источен светом куриный бог, берегу...

Старый Хэм, тебя такие красивые женщины целовали,

Поцелую и я - перед смертью, перед забвением, на бегу.

***

...когда вдохну последний воздух мой

и хрипы время мне последнее изрубят

себе шепну

сейчас вернусь домой

в Элизиум где ждут меня и любят

в родной Эдем где яблоки висят

и мандарины - слитками в пещере

откуда больше не вернусь назад

в любви и вере

где лягу спать - на краешке жилья

в той раке золотой

ладонь под щёку кротко

не благоверная не мученица я -

бессребреница сирота юродка

на этом дне

в чудесном вечном сне

не вспомню как охваченный огнями

кричал Титаник хором в уши мне

о том о том что будет с нами

и как я плакала цепляясь за штурвал

за релинги за родинки за кнехты

за все что рот мой на прощанье целовал

пред тем как стану имярек и некто

ведь там на дне там нет могильных плит

помянников и памятников гордых

там светится обшивкой где болит

там рыбой золотой горит

где горько








кудряшки

ТИТАНИК. Часть вторая. ДЕНЬ ГНЕВА

ТИТАНИК. Часть вторая. ДЕНЬ ГНЕВА.
Портал Владимира Хохлева, СПб.
https://hohlev.ru/poeziya/elena-kryukova-titanik-chast-vtoraya-den-gneva

Оттуда стихов немного: здесь, в посте.



ПЛЫВЕТ ВРЕМЯ И ТОНЕТ

Снарядили нас в путь. Целовали в слезах.

Мы стюардам билеты тянули, гордясь.

Переплыть это Время за совесть и страх,

За серебряный грош, за морозную вязь.

Подарили судьбу. Подтверди! Распишись!

А быть может, продали? Не все ли равно!

Уши заячьи, морды хитрющие лис,

Человечья слеза - все смешалось давно.

Перешли мы по трапу с земли на ладью.

В колыханье. В надежду. В тоску. В никуда.

Третий класс. Я усядусь на злую скамью.

Первый класс. Я в манто завернусь в холода.

Мы плывем. Поцелуй тебе, ангельский штиль!

Будет буря - поспорим, поборемся с ней,

Как учили! А трюм, эта черная пыль,

Этот уголь в золе преисподних огней -

Здесь родители горбились, деды мои...

Я страницы учебника вновь послюню...

Полистаю... руби, и в атаке коли...

А потом уголь в топку, пятьсот раз на дню...

Вся история - веер огней. Весь Восток,

Из кумгана пьянящее масло излей...

Запад весь, в запоздалой молитве жесток,

Крестоносный у Гроба Господня елей...

Ах ты, Буддою, кубово-синий Китай...

Чай пахучий... в нос, как нашатырь, шибанет...

Первобытно-огрузлый, булыжный Алтай -

А Белуха - легчайший, заоблачный плот...

Сгустком - Африка... то ли графит, то ль алмаз

Засовал черномазый в порез на бедре...

А еловая Швеция - высверком глаз -

Русокосой Люцией - в водице, в ведре...

Ты, Байкал мой святой! Енисей мой родной!

О, куда ж я от вас одиноко плыву?!

Муж и сын далеко. Только Бог мой со мной.

Удержи меня тут, на плоту, на плаву.

Наше время потонет, един Твой закон,

Так зачем же мы бьемся, сгораем, кричим,

Обнимаемся перед расстрелом, звонком,

Пред поверкой дрожим, кроем Рым и Нарым?!

Ох, мне люто... За плечи себя обхвачу.

Я сама себе шуба. Сама себе зверь.

Коли встану - подобна я стану лучу.

И сама распахнется железная дверь.

Все заклепки посыплются, хрустнут пазы,

Отвернут все шурупы шальные шторма,

Что, Атлантика, выше Гольфстрима грозы -

Баргузин и шелонник, култук и сарма?!

Вся стряпня эта Богова, кухня времен,

Саблезубые битвы и древности все,

Катастрофы и строфы, и заячий гон,

И рыбалки в ночи на опальной косе,

Андамукский опал, медногорлый кувшин,

Только сказку в ладони медовую лить...

Я плыву вместе с вами!.. корабль-то один...

Сколь назначено стыть... сколь назначено жить...

Все Голкондою глянет, что ты переплыл.

Все сокровищем станет, что ты потерял.

Тинторетто писал - средь замшелых могил -

Свою мертвую дочь, кисти крепко держал.

Я ведь знаю: утонем. Да куплен билет.

И плывем. И я Вечерю нашу люблю -

Страусиные перья, и стынет лангет,

Моя дрожь переходит под дых кораблю,

Под стальное его, мужиково ребро,

Он Адам мой, корабль, Бог его рассечет,

Вот сейчас, вот, немного, распорет нутро,

Бросит кости живые: гляди... нечет... чет...

Мое время... казненное время мое...

Иль казнимое ныне... сегодня... сейчас...

Ты мой мытарь и мыт... быт мой и бытиё...

Не гляди. Я рыдаю в виду твоих глаз.

Позабыты Хорив, Ярослав, Святополк.

Процарапал нам бок лед мой, волк, втихаря.

...а вода вся - холодный хоругвенный шелк.

Тонем. Крики. Созвездья. Далече заря.



СВОДКИ БУДУЩЕГО


Бунт рабочих на Титане страшном спутнике Сатурна

у народности Корона всплеск рождаемости бурный

у поклонников Корана радость - звезды Рамазана

над Венерою восходят и взойдут на Марсе завтра

не сошлете на Центавра центробежного пророка

не засадите под ребра ножевидного порока

обессмертили каратом Шах-алмазом в нищем хоре

нефтяной фонтан проклятый воскресили всем на горе

печень в форме черепахи чемпиону приживили

а Стюарт Марии плаху смеху для восстановили

а на Ground Zero в небо снова Башню Вавилона

возвели фигурой хлеба кирпичом непропеченным

а под ребрами два сердца у насельника Катара

найдены единоверцы у лиловых аватаров

светятся во тьме растенья плазма светится живая

водку в Космосе оленьем невесомо наливают

плачет оборотень волком в оборотном лунном мраке

человечьей головою воет грубая собака

вот и сделали машину в виде гусеницы дикой

мертвой головы старинной с черепом заместо лика

вместо крика - резкий клаксон заземельный занебесный

зазмеится хитрой кляксой завопит запечным бесом

сдали тест на гениальность лупоглазые макаки

узкогубые мартышки клюволицые бараки

уличили астронавтов во грехе святого пьянства

и сослали в нуль-пространство в Ракоходную туманность

карантин на Ганимеде карантин на Энцеладе

завтра мы лишимся смерти ах зачем чего же ради

кружит Фобос кружит Деймос марсианка взбунтовалась

объявила голодовку на всю жизнь какая малость

мощного заката алость вечного восхода жалость

в красных россыпях песчаных ты совсем одна осталась

за орбитою Плутона испекли небесный пряник

а на верфях Альбиона вновь построили Титаник

на Архэ родился автор ах Божественной Комедьи

аватар и авиатор беспредельного бессмертья

бесконечного безумья

безнадзорного веселья

невозвратного изгнанья на излете Воскресенья

СССР


Сказано: не обернись.

Нарушу. И оглянусь.

Утонула жизнь.

Утонул Советский Союз.

Кто-то хочет его

Вернуть вдругорядь.

На дне его торжество.

Не поднять.

С ним утонуло все,

Что утонуть могло:

Красное колесо,

Баренцево весло.

Лодка - смоленей нет.

Рыба - соленей нет.

Войн, революций, блокад

Неугасимый свет.

Вам не вернуть его.

Горек подводный путь.

Вернуть его - все равно,

Что Землю вспять повернуть.

Бархат знамени ал

На штилевой воде.

СССР умчал

Спутником - ко Звезде.

Крови значок. Символ.

Взят у Египта взаймы.

Красный упрямый вол,

Тащивший повозку тьмы.

Лед победный, хоккей.

Снег победный, балет.

Железный терн лагерей.

Школьный бесплатный обед.

Рык победный, цирк.

Гром победный, парад.

НКВД и ВЦИК

Полный Гохран наград.

Луч победный, рентген.

Спич победный, трибун

Лысый, как автоген,

Столпник глухих трибун.

Золотом - плач войны.

Взорванный прах церквей.

Доношенные штаны

Влет скошенных сыновей.

Крик демонстраций: ввысь!

Нищий пельменный кус...

Сказано: не оглянись!

...плевать. Я - оглянусь.









кудряшки

ТИТАНИК. Часть первая. ЭРЕБ

ТИТАНИК. Часть первая. ЭРЕБ.
Портал Владимира Хохлева, Санкт-Петербург.
https://hohlev.ru/poeziya/elena-kryukova-titanik-chast-pervaya-ereb

И немного стихов из первой части. Пусть будут здесь, на виду...

***

Ночь. Холод. Пыль миров. Молюсь на красоту
Звенящих стрел... седых полночных зарев...
Земля еще плывет. И на ее борту
Слепящей позолотой: МЕНЕ, ТЕКЕЛ, ФАРЕС.

Так больно мне. Мой дом! О, где там Валтасар...
Завален мясом стол, залит вином... не вижу...
Лишь вижу на полмира - надо лбом -
     небесный тот пожар,
Горячая звезда все ближе, ближе, ближе.

Ко рту он поднялся, индиговый туман.
Волны топор летит. И берега кренятся.
Титаник мой вопит. Молчит мой океан.
И не помянут нас. И не запишут в святцы.

Ни Библия-Коран... ни Шива, пляской пьян...
Ни свечкою - гадалка над картежной пастью...
Я вижу эту ночь. Хрипит мой океан.
Земля еще плывет. Обманываясь: в счастье.

ЛЮБОВЬ-2

милый, любимый, да мы ж не побывали нигде на земле с тобой

ни в Австралии, ни в Гватемале, бьет нагло в щеки прибой

его пощечины - от Акапулько, кастетом в кармане

до Бостона, пьяного маяка

мысом Доброй Надежды в урагане хохочет твоя рука

милый, люди урчат-бурчат в животах столиц

собой наливают всклень

площадной порочный подарочный блиц

едят завтрак на траве в виду деревень

а мы-то для солнца - шашлык на берегу

коль пристукнет жара

а может, рвануть в отель в Гавану, на бычье рагу

в Лас Вегас на баккара

Я, милый, в свете высшем не кривлялась еще никогда

ты меня вывези, здоровьем пышу, до Страшной крыши Суда

о да, издаля зрю бандитов, кокоток, лобстеров

крейслеры и рено

одета кричаще, а робкая, неправильно пью вино

и вилку двузубую не так держу, смешно

не сяк по-аглицки говорю

а знаю, любимый, лишь это, одно

в зубах торчит: ай лав ю

милый, а выглядит как, не знаешь, не гони кипиш

лазурит-чаевный-Китай

в уши вставлю, коль цацки купишь

лишь блесткий локоток залатай

лишь на шубу из выдры шанхайской заплату ты наложи

таращусь на ресторанные попугайские немыслимые ножи

на зуб фальшивый пробую золото, а ты хохочешь во всю

луженую глотку, от холода согреться - шарманка, мерсю

а в дряхлом Париже, любимый, что ж там забыли мы

хвалимый, Богом хранимый, Нотр-Дам пылает из тьмы

горит на лету, тлеет сараем, волчицей подбитой ору

горит на пороге Рая, на диком вольном ветру

я Маркса-Энгельса-Ленина цитирую вслух, молюсь

тяну к пожарищу шею, скитальный опальный гусь

а ты - ну, наври! - купил билеты в Рио -

стриптиз - ой, вру - карнавал -

Жанейро - и капоэйра - никто там не выживал

жри такос и энчиладос, дави из агавы сок

милый, любимый, да я ж просто радость

бродячий твой туесок

ну, тяпнем, хряпнем текилы, ух, забирает как

вот так бы пить до могилы

стакан забирая в кулак

зеленая муть алкоголя

лайма слезная жуть

пусти, любимый, на волю

чуть-чуть, не смейся, гульнуть

я ж от тебя не гуляла

я верной тебе была

на самом краю одеяла

разлуку зубами рвала

мы ржем, как старые лошади, над картошкою визави

мы плачем в табачных киношках о разнесчастной любви

наш Голливуд продулся до пота, разорился Рокфеллер наш

а мы-то давно банкроты, не сыщешь и не предашь

забыта Орнелла Мути и Дитрих-матрешка-Марлен

другие трясутся груди

другие губы взамен

детишки нищие клянчат у моря монетки, еду

мы для них - иностранщина, подловленная в Аду

купи револьвер мне, милый, а хочешь - и пистолет

я выстрелю в мир постылый

в мой грех, которого - нет

в мои изумруды-топазы, поддельные, ай-яй-яй

в мои привороты и сглазы, бесаме мучо и баю-бай

туда, где спят гагаузы, шумеры жарят козу

куда не отворены шлюзы и не пустить слезу

не бойся, оружье брошу, на кой мне козявка та

мое ожерелье, броши, нафталинная красота

ты приодень меня, милый, у зеркала с Башню величиной

С Вавилонью

обниму тебя с силой, о, самбой-румбой шальной

о, жирной рыбою-сальсой, старик-и-морем, тунцом

желаешь сельского сальца, спрошу под исландский гром

шепну под шорох прибоя на Слоновой Кости и на Гоа

подзываю тайского боя сухим щелчком на раз-два

Ролекс ударит с запястья заплывшего - прямо в зрак

воленс-неволенс счастье, в пасть воткнули кулак

джунглевый рык самолета, рев отвальных паров

в Дамаске топает рота танцем - под танковый кров

и гул, и гуд, и грохот, и вой, дымный наряд

рвут горны военный зал

а знаешь, ведь о нас с тобой, оловянный солдат

Чак Паланик не написал

Пыланик... полынный пряник... палатка в ночной степи

а ты мне билет на Титаник, любимый, милый, купи

ЯСТВА КОРАБЕЛЬНЫЕ. ВЕЧЕРЯ. ТЕТРАПТИХ

Я приглашаю вас!

А может, это приглашают меня.

Яства детства, на час, не доесть до Судного Дня.

На корабле в каюте стюарды сварганили мастерскую отца -

Отец мой согласен в том закуте плыть до конца.

Отец, хватит масло на палитру давить!

Ты ж не знаешь, сколь нам осталось плыть.

Отец мой, не устал от бесконечных марин?

Еще наглядишься на жидкий аквамарин...

Отец мой, ну будет тебе рожи матросни малевать -

Еще долгий путь, еще устанешь рыдать!

Отец... хватит из горла горькую пить...

Ты ж не знаешь, сколь нам осталось жить.

Отец, давай двинем в ресторан!

- Дочь моя, зри, я уж сыт и пьян.

- Отец, там давно накрыты столы!

- Чепуха. Я тебе нарисую, восстанут из мглы

Черепаховый суп, стерляжья уха,

Тощая нога деревенского петуха,

Астраханские помидоры, чарджоуских дынь

Сушеные косы... винограда синяя стынь...

Не устала ты, дочь, обочь царей-королей,

Жрать похлебку намалеванную

расписною ложкой своей?!

Этот суп гороховый... военный рататуй...

Эту пайку блокадную - за пазуху суй...

Я ж пирог поминальный - за верстою верста -

Для тебя расстарался - по всей шири холста!

А на Красную Горку блины я испек!

Мой глядит изюм - в небо - из румяных щек!

Солнцу брошу в костер икряной алый ком -

Мой краплак и кадмий, на этом свете и том!

Я толк знаю в раках! А вот и омар!

На блюде царит, не натюрморт, а пожар,

Так пусть идет к черту глянец-твой-ресторан -

Я гордый венецианец, венециан........

....................................................................

Отец. Пойду одна. Отец, рисуй.

Кисть в жирную вкусную краску суй.

Вкруг тебя опричники, блеск их секир

Стережет твой беспечный, бесчинный мир.

А я пойду. Жратва затмила зарю.

Я картину твою, отец, издали зрю:

Три метра на три, холста мощный кус,

Едва уместился в каюте люкс!

Ах нет, в сарае... в бараке, там,

Где мать моя - устами к устам

Твоим - а ладонью ее стон гасил,

И крылья гасли, и не было сил...

Идет инквизитор, ал его плащ,

Выходит зверь из полночных чащ,

В красных воплях ступает чума -

Рисуй, пока ты не сошел с ума!

Рисуй, пока мы все не сошли с ума.

Корабль плывет. Вселенская тьма.

А я пойду. Отраженье мое - по ножу.

На новую Явную Вечерю погляжу.

........................................................................

Всемирный Потоп ты еще намалюешь.

Всемирное, горькое это Потом.

Ты потом теки. Ты текилу так любишь,

И лайм-хризолит отрезаешь с трудом.

Всесветный огонь, и мечи Вифлеема,

Железные молнии рубят и рвут,

Пронзают насквозь, замыкается клемма,

Истлеют во вспышке корма, киль и ют.

Мое декольте. Я состарилась, правда.

Я вижу в гигантском зерцале себя -

Потоками ливня, исчадием града,

Стекло возжигая, беззубьем слепя!

Нельзя обнажаться. Морщиниста шея.

Да только до старой змеи еще плыть.

Вороной кошу, горностаем косею,

Цепляю на грудь обезьянию нить.

Я - только живая! Я - только живое!

Сегодня, немедленно, гордо, сейчас!

Я львицей рычу! Я волчицею вою!

А стол, полный снеди, от смерти не спас!

Стою в ресторации этой плавучей,

Диковина-дама, шальная гора,

Заплывший в безумие айсберг - на случай -

Из грешного завтра, немого вчера!

Я этой едой наслажусь, как искусством,

Всецветной ее, ювелирной игрой.

Я хлеб намалюю белилами густо,

Розетку наполню умбрийской икрой!

Отец мой - художник! И муж мой - художник!

А я что умею?! Да только пить-есть!

И только молиться... в бараке острожник...

О, голодно, холодно: мир... даждь нам днесь...

Играет оркестр. Музыканта четыре.

А может быть, пять. Ох, ошиблась я, шесть.

А может быть, восемь... всего восемь в мире

Молельщиков музыкой - за нашу честь...

За лесть. И за жесть. И за месть! Все отмолят.

Ласкальщики струн - о, пока мы едим!

Метальщики голи, лепильщики боли,

Курильщики воли - свобода что дым...

Мои музыканты! Ах, нот аксельбанты

Стекают скрипичным ключом со плеча...

Вы Баховы франты! Петровские канты!

Играете Реквием нам сгоряча...

Ах, лучше вы нам Травиату сыграйте!

Да первую сцену, где смачно едят,

За здравие пьют в леденистом наряде:

Расстрельные стразы и лунный парад!

Поздней - наводненье! Позднее - сельджуки!

И все геноциды, все битвы - без нас!

Едим мы и пьем вне рыданий и муки!

Застыл циферблат - перламутровый глаз!

Часы... о, живые... да, движутся стрелки...

Ешь, слышишь, и выпей... туда не смотреть...

О, Боже... омар мой ползет по тарелке...

Отец, цветом он - как купельная медь...

А может, купель - океан мой громадный,

Он ждет нас, крещаемых, тихо, в ночи...

Играй, моя скрипка! Играй беспощадно!

О, только играй, не молчи, а звучи!

О, Вечеря эта, почти нереальна,

В бокалы кровавые перетекла!

Стою, шея голая, в тряпках сверкальных,

Глотнула, а мне б закусить, все дела,

Деручую водку, в морозы, как надо,

Художники любят, и воблу потом,

А может, селедку из Райского Сада,

Табак до надсада и жирный залом!

Отец, ты со мною, быть может, и выпьешь.

Как ты очутился на сем корабле?

Отец, нарисуй, как отсюда ты выйдешь

На дальней, святой, безымянной земле.

О, ты на палитру и дуешь и плюешь!

О, жирный мазок - угощение всем...

Всемирный Потоп ты еще намалюешь,

Голгофу - потом,

и потом - Вифлеем.

...........................................................................................

...я на коленях перед измазанным краской тобой,

голова достает тебе до колена.

Я всего лишь - часов твоих морской смертный бой,

Дочь твоя, еще чуть, и святая Елена.

О, все вру, я грешница везде, вокруг,

Справа, слева, впереди и снизу.

Я руками образую спасательный круг.

Не узрит ни одна корабельная крыса.

Ты утек давно. Венецьянской лазурью - навзрыд -

Твое имя на мраморе, изгрызенном днями.

Так зачем тут плывешь один, и свеча горит

У мольберта, а знаешь, что станет с нами?

О, не знаешь... Отец! не знаю и я.

Я однажды выйду в бурю из поденного плена.

А сегодня я одна, видишь, на стальной лодчонке

твоя семья.

Моя детская головенка достает тебе до колена.